В короткий период до следующего ареста в январе 1937 года в жизни Шаламова произошли важные события, которые, как ему казалось, сулили профессиональный успех и личное счастье. Он нашел работу в журнале и женился. Из воспоминаний и автобиографических высказываний почти ничего невозможно узнать о его тогдашних ощущениях и чувствах. Колыма и ее последствия изменили его взгляд на многое, в том числе и на личную жизнь. Маленькая семья Шаламова не выдержала давления обстоятельств и распалась. Эмоциональные раны остались на всю жизнь. Они придают всем письменным рассказам об этом времени горький оттенок.

Если следовать рассказанному в очерке «Москва 30-х годов», то Шаламов жил первые дни в Москве в комнате своей старшей сестры Галины, где по-прежнему оставался прописанным.

Когда его шурин об этом узнал, он тут же выписал Шаламова. По словам Шаламова, он быстро снял комнату и нашел работу журналиста в одном московском профсоюзном журнале. А вот его встреча с бывшими друзьями закончилась «очевидной размолвкой»[395]. Имен он не называет, причина остается неясной. (Из протокола допроса 1936 года следует, что он встречался с некоторыми соратниками по левому оппозиционному студенческому движению.) После «размолвки», пишет Шаламов, он «стал искать пути в одиночку»[396]. И снова Шаламов, глядя назад, настаивает на своей внутренней независимости, на том, что он сам определял свою жизнь.

^{Ил. 8. На обратной стороне рукой Шаламова написано: «После первого заключения» и «Москва 1932» с вопросительным знаком}

В «Четвертой Вологде» Шаламов рассказывает о своем визите к родителям в Вологде весной 1932 года и о встрече между отцом и сыном иначе, чем в упоминавшемся выше рассказе «Крест», здесь преобладает впечатление глубокого отчуждения. От матери он узнал, что от отца утаили все произошедшее с младшим сыном, сказав ему только, что он «на Севере». Узнав, что сын в действительности из-за политической деятельности побывал в заключении, пишет Шаламов, отец разразился для начала наставлением: ему следовало бы освоить какую-нибудь профессию, прежде чем погружаться в политику. Потом напомнил, что и сам в молодости оказался «на Севере». Сын отреагировал жестко: «Мой Север <…> — это тюрьма, каторга»[397]. Эпизод заканчивается фразой: «И мы расстались навсегда»[398]. Отец и сын не нашли общего языка.

Год спустя, 3 марта 1933 года отец Шаламова умер, и сын поехал на похороны в Вологду. Возможно, что при этих обстоятельствах он более подробно поговорил с матерью о жизни родителей. Быть может, он только тогда узнал и о тех пяти долларах, которые послал родителям преемник отца на острове Кадьяк, монах Иосиф Шмальц, в ответ на просьбу матери о помощи, и о разрубленном золотом крестике. В отличие от рассказа «Крест» в «Четвертой Вологде» звучит гораздо более скептический тон по отношению к отцу. Монах еще неоднократно собирал для них деньги, но вскоре, к сожалению, умер, «обеспечив моей матери и отцу бессмертие», как пишет Шаламов[399].

Похоже, Шаламов еще раз навещал мать в сентябре 1934 года. К этому времени относится карандашный рисунок на листке бумаги (ил. 43). На нем нарисован крест на могиле отца и рукописная подпись, датированная 30 сентября 1934 года: «Мама вчера говорила: папа все просил „Купи мне птичку. Я бы за ней ходить стал. Она бы по утрам пела. Купи. В память Сергея“»[400]. Неизвестно, познакомил ли Шаламов мать в этот приезд со своей женой Галиной. Это была их последняя встреча. Мать умерла несколько месяцев спустя, 26 декабря 1934 года. Шаламов еще раз приехал в Вологду в связи с ее похоронами. Братья и сестры уже давно оттуда уехали, других родственников не было. После этого он навсегда порвал связь с родным городом.

Варлам Шаламов и Галина Гудзь поженились в июле 1934 года. Галина происходила из семьи профессиональных революционеров. Ее отец, Игнатий Гудзь, со студенческой скамьи был членом Российской социал-демократической рабочей партии и работал в комиссариате народного просвещения при Анатолии Луначарском и Надежде Крупской, жене Ленина. Мать Галины Антонина (урожденная Гинце) имела немецкие корни и служила сначала в компании «Зингер», потом, однако, стала домохозяйкой, воспитывала детей. У Галины были две старшие сестры и брат: Мария, Александра и Борис. Старшая из сестер, Александра (Ася), уже не жила с родителями и работала ответственным секретарем в журнале «Фронт науки и техники», в котором Шаламов публиковался в 1934 году. В конце 1936 года она была арестована, приговорена к лагерным работам и отправлена на Колыму. Из писем Шаламова и воспоминаний следует, что особенно тесно он был связан со своей золовкой Марией и позднее с ее сыном Кириллом.

Роковую роль в судьбе Шаламова сыграл брат Галины Борис Гудзь. Он работал с 1923 года в ЧК и знал о той операции, которую ЧК провела в отношении социалиста-революционера Савинкова — высоко чтимого Шаламовым, — чтобы выманить его из-за границы и загнать в ловушку. В начале 1930-х годов Борис Гудзь работал в разведке за границей, стал резидентом советской разведки в Японии, где курировал Рихарда Зорге. По возвращении он снова поселился в комнате родительской квартиры. В семье тогда, судя по всему, не очень представляли себе, чем он занимался. После ареста сестры Александры в декабре 1936 года и шурина Шаламова в январе 1937 года Гудзь попал под чистки в органах безопасности, был уволен и исключен из партии. На фоне общего террора его дальнейшая жизнь сложилась вполне благополучно. Сначала он работал водителем автобуса, потом руководил автопредприятием, был реабилитирован и восстановлен в партии. После выхода на пенсию его знания о деятельности секретных служб оказались весьма востребованными. Он изучал архивы КГБ и ЦК КПСС и приглашался в 1970-е годы в качестве опытного консультанта на съемки советских художественных фильмов (например, об успешных операциях ЧК против белогвардейского подполья). Он умер в 2006 году в возрасте 104 лет. Свидетели описывают его — в зависимости от отношения к проискам КГБ — либо как крайне неискреннего человека, либо как честного чекиста.

После свадьбы Шаламов с женой поселился в маленькой комнате площадью 12 м2 в квартире родителей Галины. Несмотря на тесноту, по тем временам это была почти роскошь. Здесь столкнулись принципиально разные позиции, обозначившиеся после 1917 года и нашедшие воплощение в обитателях квартиры: убежденный революционер старой школы (тесть Игнатий Гудзь), ярый сталинист (его сын Борис Гудзь) и некогда горячий сторонник левой внепартийной оппозиции (Варлам Шаламов). Не надо обладать большой фантазией, чтобы предположить: это сочетание было чревато конфликтами.

О родителях жены и ее сестрах Шаламов никогда не писал ничего плохого. Из своего неприязненного отношения к ее брату он не делал тайны. Неприязнь была, похоже, взаимной. На протяжении всей жизни Шаламов сохранял уверенность, что именно Борис донес на него в 1936 году и был виноват в его повторном аресте. Другие члены семьи относились к Шаламову скорее с симпатией. Один русский историк, ссылаясь на свою беседу с Борисом Гудзем, указывает на предвзятое отношение тестя к Шаламову, считавшего его «поповичем», который даже комсомольцем не был и не впитал с детства революционных традиций большевизма[401]. Исключить, во всяком случае, такого отношения нельзя. Правда, из других воспоминаний следует, что Игнатий Гудзь не был таким воинствующим сталинистом, как его сын. Рассказывают, что после ареста дочери и зятя отец поссорился с Борисом, поскольку тот считал теперь обоих «врагами народа» и осуждал мать за то, что она носит им в тюрьму передачи. Впоследствии они так и не помирились[402].

Шаламов ничего не пишет ни о повседневной жизни в семье Гудзь, ни об отношениях внутри семьи. Воспоминания членов семьи или друзей отсутствуют. К немногочисленным сохранившимся документам личного свойства относится большая стенная газета, которую Шаламов выпустил по случаю рождения дочери Елены 13 апреля 1935 года и озаглавил «ЛЕНГАЗ специальный выпуск». Под заголовком «ВИВА ЛЕНКА» в честь новорожденной дочери, которую в семье называли ласково Еленушка-Аленушка, были помещены эмоциональные слова приветствия, шутливое стихотворение, поздравления бабушки и дедушки, а также фотографии (среди них Галины Гудзь и, вероятно, двоюродных братьев и сестер; ил. 45–47). Тут же приклеена фотография Ленина в детстве с подписью: «В. И. Ленин — вождь мирового пролетариата — тоже был маленьким»[403]. От бабушки Антонины прикреплена рукописная записка. По-русски написано: «Первое немецкое обращение к Лене», а ниже по-немецки: «Liebe Deine Eltern, wie sie Dich sonst liebt Dich Deine Grosmuter nicht»[404] (сохранена орфография оригинала. Примеч. автора)[405]. Принадлежат ли все шуточные стихотворные двустишия и четверостишия Шаламову, остается только догадываться. Возможно, им написано двустишие: «Ну, Елена — на арену / Вот наш ответ Чемберлену»[406]. В одном четверостишии пробивается невольно серьезная тональность:

Слово «Геенна» происходит от греческой формы названия библейской долины Еннома, именуемой также «долиной смерти». В этой долине приносились в жертву дети, отчего она в эллинистическую эпоху получила значение места наказания. По библейскому пророчеству, там в день Страшного суда найдут свою смерть грешники. «Сгореть тебе в геенне огненной» — считалось страшным проклятием. Если знать дальнейшую судьбу Шаламова, эта реминисценция, выбранная, вероятно, по фонетическим соображениям, приобретает угрожающее пророческое звучание.

Ему было не дано увидеть, как будет расти его дочь.

Но пока еще все как будто складывалось благополучно: маленькая семья, интенсивная редакционная работа в разных журналах и, в первую очередь, столь важные для него первые публикации — все это позволяет предположить, что Шаламов, как ему казалось, мог быть уверенным в завтрашнем дне.