19 февраля 1929 года Варлам Шаламов был арестован. Вместе с товарищами он попал в ловушку органов безопасности, устроенную в одной из находившихся в центре квартир, где левая оппозиция держала типографию. Молодые люди были застигнуты врасплох, когда они как раз печатали листовки с текстом ленинского завещания, и арестованы.
Материалы следственного дела Шаламова 1929 года из архива органов безопасности (тогда ОГПУ) не только дают представление о методах работы органов, но и позволяют судить — с известной долей осторожности, с какой следует относиться к такого рода документам, — о молодом Шаламове, которому был 21 год. В тогдашнем Советском Союзе следствие (если таковое вообще велось) служило не установлению истины, а легитимации заранее вынесенного приговора. Если не учитывать этого факта, то есть риск, что чтение протоколов допроса обвиняемых и свидетелей может привести к непроизвольному искажению высказываний всех участников. Изучение подоб-ных следственных дел всегда остается хождением по краю ножа.
Самый ранний документ в деле — Постановление от 22 февраля 1929 года, подписанное уполномоченным ОГПУ. Из этого Постановления следует, что установлены «признаки преступления»[377], предусмотренные статьей 58–10 Уголовного кодекса РСФСР, на основании чего принято решение привлечь Шаламова к ответственности. Соответствующая статья Уголовного кодекса РСФСР определяла наказание за «пропаганду и агитацию, содержащую призыв к свержению, ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания»[378].
В деле содержится лишь небольшое количество документов, среди них и протокол единственного допроса, датированный 29 февраля (в анкете ОГПУ стоит дата 22 февраля) и подписанный тем же уполномоченным ОГПУ. В этом протоколе не содержится почти ничего, кроме стандартных персональных сведений, касающихся допрашиваемого и его семьи (до и после революции). В качестве места проживания указан адрес старшей сестры Галины (Садово-Кудринская ул., д. 19, кв. 14), хотя она к этому моменту уже переехала в Сочи. Отмечен здесь и его тогдашний статус — безработный. Давать показания по существу дела Шаламов отказался и только сделал заявление для протокола по поводу предъявленных обвинений:
Я считаю, что руководство ВКП(б) сползает вправо, тем самым способствует усилению капиталистических элементов в городе и деревне и тем самым служит делу реставрации капитализма в СССР. Я разделяю взгляды оппозиции. Был я арестован в засаде у Никольской.
На всякие вопросы, относящиеся к моей оппозиционной деятельности, я отвечать отказываюсь[379].
Протокол подписан лично Шаламовым. Ордер на арест датирован 1 марта 1929 года. В деле имеется короткая запись о втором допросе, состоявшемся 2 марта 1929 года: здесь лишь повторяется, что Шаламов отказывается давать какие бы то ни было показания по поводу своей оппозиционной деятельности. При этом он не делал тайны из своей политической позиции, критиковал ошибочную с его точки зрения политику партии и решительно отметал все предъявленные ему обвинения. В примечании к Анкете для арестованных он отметил, что считает обвинение «клеветническим» и указал на то, что принадлежит к ленинской оппозиции, в то время как статья 58–10 направлена против контрреволюционеров[380].
В выписке из протокола особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 22 марта 1929 года содержится приговор: «Шоламова Варлама Тихоновича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года»[381]. Фамилия Шаламова тут дважды написана с ошибкой.
По свидетельству Шаламова, он прибыл в трудовой лагерь в Красновишерске (ВИШЛАГ) в Пермском крае 1 апреля 1929 года[382]. Дата устанавливается по другим документам, находящимся в деле. Речь идет о заверенной в 1955 году капитаном КГБ машинописной копии письма, которое Шаламов отправил 6 июля 1929 года из лагеря на Вишере в Коллегию ОГПУ, прокурору ОГПУ и в Центральный комитет коммунистической партии. О подлинности документа свидетельствует не столько имеющаяся заверяющая подпись капитана КГБ, сколько решимость, с какой Шаламов обозначает свою позицию по отношению к борьбе внутри партии большевиков. О глубине потрясения от приговора, которое испытал двадцатиоднолетний Шаламов, говорят уже первые фразы письма. Он решительно протестует против уравнивания его с «уголовниками» и требует, чтобы ему, как стороннику «ленинской оппозиции», был присвоен статус политического заключенного:
6. VII.29 г. Закл<юченного> 4 р<оты?> УВЛОН2
Коллегии ОГПУ, ЦК ВКП(б), В. Т. Шаламова
Прокурору ОГПУ
Разделяя взгляды большинства ленинских оппозиционеров, я не разделил их судьбы. Брошенный в концентрационный лагерь — один — без всякой моральной и материальной поддержки — в среду уголовников, растратчиков, шпионов и контрреволюционеров — среду, с которой я не только никогда не имел ничего общего, но где можно боролся против них за партию, за советскую власть и ее политику. В обстановке полной моральной изолированности, больше того — бойкота и издевательств (именно, как разделяющий взгляды оппозиции) заставлен я отбывать срок. Нахожусь в тяжелых культурных условиях, не имея вре-мени читать книги, газеты, журналы, совершенно от них оторванный. Решительно протестуя против подобного обращения с оппозиционером — прошу пе-ревода для отбывания срока в политизолятор к моим товарищам, к людям, с которыми у меня общий язык. Арестован в г. Москве 19 февр. 1929 г. Получил приговор 28 марта 1929 г. В лагере с 1 апреля 1929 г. Еще раз излагаю в общем и кратком мои политические взгляды.
Напряженная политическая жизнь последних лет вынуждала каждого настоящего советского гражданина так или иначе определить свое отношение к сегодняшнему и завтрашнему дню.
С другой стороны, совершенно ясно, что партия не представляет собой замкнутой касты, что интересами партии живут не только люди, имеющие партийный билет. Любой «беспартийный» может и должен принимать участие в разрешении всех вопросов, которые выдвигает жизнь перед партией, след<овательно> и перед рабочим классом или вернее перед рабочим классом, след<овательно> и перед партией. Для всякого, кто научился знать ленинскую правду, политической осью событий последнего времени являлись взаимоотношения партии и оппозиции. Ни один человек, считающий себя ленинцем, не может говорить о второй пролетарской партии в стране в эпоху диктатуры пролетариата, т. е. обостреннейшей борьбы с умирающим капиталистическим миром. Нельзя допускать и клеветы о том, что ВКП(б) не пролетарская партия.
Работа оппозиции и до и после XV съезда не была антипартийной работой. Содержание ее, включая самые «криминальные» методы, вроде поддержки в кратких и исключительных случаях стачек — направлены были по существу на пользу ВКП(б) как партии рабочего класса.
Вынужденная прибегнуть к «нелегальным» методам апелляции к рабочему классу — только к нему обращалась оппозиция — и не ошиблась в своей правоте. В мероприятиях последних месяцев в значительной степени участвовала ленинская оппозиция своей критикой, указаниями и работой. Решения XVI конференции, чистка партии, чистка аппарата, борьба с правым уклоном, правда, ведшая почти вслепую без названия имен, имен, которые смело называла оппозиция — представляют собой несомненно серьезные шаги руководства влево, т. е. в направлении исправления сделанных ранее ошибок. Об этих тяжелых ошибках внутр<енней> и внешней политики, достаточно известных, привед-ших к перманентному экономическому кризису страны, затяжке мировой революции и ухудшению международного положения Коминтерна — все три следствия диалектически связаны между собой, здесь говорить я не буду. Ясно одно: эти ошибки руководство старается исправить. Но исправить сверху силами того же аппарата. Каждый большевик-ленинец обязан поддерживать все практические революционные шаги настоящего Центристского руководства, которое сейчас оголяет себя, отсекая налево и направо (больше налево, чем направо). О методе борьбы «на два фронта» достаточно хорошо сказано в письме Л. Д. Троцкого «Кризис правоцентристского блока и перспективы».
Одной рукой стараясь исправить ошибки (что невозможно без самого близкого участия широких масс рабочего класса), партруководство другой рукой посылает оппозиционеров на каторгу. Именно это в первую очередь заставляет сомневаться в решительности взятого курса, ибо политика не может знать злобы и за каждое мероприятие, направленное к защите пролетарской диктатуры, готов бороться и борется всякий, считающий себя большевиком. Партруководство упорно толкало оппозицию на отрыв от партии. Целый ряд выступлений вождей и целый ряд репрессивных мер по отношению к оппозиционерам, вплоть до высылки Л. Д. Троцкого за границу и последующих попыток дискредитировать имя одного из вождей Октября в глазах рабочих — достаточно веское свидетельство двойственности политики партруководства. Болтовня о том, что существует или нет диктатура пролетариата — пустая болтовня, ибо мера диктатуры примеряется целым рядом отношений между СССР и капит<алистиче-ским> миром в целом, долей участия рабочего класса в распределении доходов страны, степенью участия капит<алистических> элементов в этом распределении и степенью роста того и другого и еще целым рядом моментов.
Политика — меньше всего вопрос самолюбия. И кто не понял того, что рука оппозиции все время протянута партии — тот не понял ничего в политических событиях последних лет. Беда в том, что руководство продолжает оставаться аппаратом, несмотря на Смоленские, Сочинские, Артемовские и Астраханские дела. Я считал вместе с большинством ленинской оппозиции — единственным средством выправления курса партруководства, а следовательно, и всей советской и профсоюзной политики является глубокая внутрипартийная реформа на основе беспощадной чистки всех термидориански настроенных элементов и примиренцев к ним. Возвращение ленинской оппозиции в партию из ссылок, тюрем и каторги. И я был бы не в последних рядах той партии большевиков, которую воспитывал Ленин. Вот мои взгляды.
Закл. 4 роты Упр. Вишерских Лагерей Особого Назначения.
Варлам Тихонович Шаламов[383].
«Литературные битвы» остались вдалеке. Главное теперь — участие в «общественных битвах». Письмо позволяет судить о том, насколько серьезно молодой Шаламов относился к своей политической деятельности. Он упрекает партийное руководство в недопустимых политических ошибках, которые привели к «перманентному экономическому кризису страны, затяжке мировой революции». Без обиняков защищает левую оппозицию, осуждает репрессии против сторонников Троцкого, который был выслан из Советского Союза в январе 1929 года. В результате криминализации любой оппозиции со стороны руководства партии исключается, по его мнению, всякая возможность внутрипартийной критики. Исходя из собственного опыта, он предостерегает от обусловленной борьбой за власть подмены критики из собственных рядов принципиальной антисоветской, то есть контрреволюционной позицией.
Аргументация и система понятий в этом письме свидетельствуют не только о том, что Шаламов знал курсировавшие тогда в списках письма и статьи Троцкого и других ведущих представителей левой оппозиции. Возникает образ молодого человека, который сверяет политическую реальность с революционно-утопическими идеалами и осуждает любое отклонение от провозглашенной программы всемирной революции. Решительная и бескомпромиссная тональность этого обращения очевидна.
В деле 1929 года имеется еще одна выписка — из протокола Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 14 февраля 1932 года (от 2 февраля 1932 года), из нее следует, что Шаламов, по отбытии трехлетнего срока наказания, приговорен к трем годам ссылки на Север России[384]. Начальник отдела центральной регистратуры ОГПУ из Березниковского оперсектора выдает на основании нового приговора распоряжение отправить осужденного под спецконвоем в Архангельск, при этом перед отправкой ему разрешено свидание с родственниками или знакомыми. Из отношения в Березниковский оперсектор ОГПУ вытекает, что Шаламов был выпущен из лагеря уже 11 октября 1931 года, то есть до вынесения нового приговора, и должен был бы явиться в оперсектор в Березниках. Но тамошние власти, похоже, ничего не знали о его местонахождении. Сохранилось постановление об объявлении в розыск Шаламова от августа 1932 года, в котором всем инстанциям поручается найти и задержать Шаламова. Последний по времени документ ОГПУ в деле датирован 4 июня 1933 года: он подтверждает, что Шаламов «на территории сектора не установлен»[385].
К этому моменту Варлам Шаламов уже несколько месяцев находился в Москве.
Вишера — так называется приток Камы к северу от Перми, на западных склонах Урала. Континентальный климат Северного Урала суров, зима, как правило, холодная и снежная. Вместе со строительством русско-французского металлургического предприятия в конце XIX века на реке Вишера, в трехстах километрах к северу от Перми, возник поселок Вижаиха. Железнодорожное сообщение имелось (и име-ется до сих пор) только с Соликамском, находящимся приблизительно в ста километрах к югу.
В Вижаихе находился с 1928 года 4-й отдел Управления Соловецкого лагеря особого назначения ОГПУ (Соловки). В конце 1929 года Вишлаг был преобразован в самостоятельный исправительно-трудовой лагерь. Фактически он состоял из нескольких лагерей и вынесенных за пределы лагеря участков, называвшихся на лагерном жаргоне «командировками».
Причина реорганизации заключалась в начале строительства (в рамках объявленного Сталиным первого пятилетнего плана) двух крупных объектов: целлюлозно-бумажного комбината и химического комбината в Березниках, расположенных приблизительно в двадцати километрах к югу. Руководителем обеих масштабных строек был назначен Эдуард Берзин. Потребность в дешевой рабочей силе была велика, заключенных использовали на лесоповале, для обеспечения жизнедеятельности лагеря и на этих стройках. Из поселка Вижаиха развился город Красновишерск, являющийся по сей день самым северным городом Пермской области и получивший статус города официально лишь в 1942 году. Во время пребывания здесь Шаламова количество заключенных по разным источникам колебалось от 7363 человек в 1929 году до 37 800 в 1931-м. В 1934 году после окончания строительства обоих комбинатов Вишерский лагерь был расформирован.