Когда Шаламов осенью 1924 года приехал к своей тете в Кунцево, города там, строго говоря, тогда еще не существовало. Кунцево было небольшим местечком, где в 1874 году появилась железнодорожная станция на линии Москва — Брест, благодаря чему со временем оно сделалось излюбленным дачным пригородом, пользовавшимся популярностью у видных деятелей искусства и политики. Больница, в которой тетя Шаламова работала медсестрой, находилась недалеко от Кунцево в деревне Большая Сетунь на берегу одноименной реки (притока Москвы). Там в конце XIX века расположилось несколько фабрик, в основном текстильных и ковровых. Для рабочих и их семей были построены общежития. Деревня все больше приобретала характер рабочего поселка. Учреждение лечебницы восходит к 1890-м годам; в начале XX века для нее было построено двухэтажное кирпичное здание и набран персонал. В 1925 году поселок Кунцево, вместе с деревнями Большая и Малая Сетунь, получил статус города (в 1960 году присоединен к Москве). Сетуньская лечебница стала в 1927 году окружной кунцевской больницей.

Из воспоминаний Шаламова почти ничего невозможно узнать о том, в каких условиях он жил там с тетей. Как бы походя говорится, что ему было отведено место в казенной двухкомнатной квартире, которую тетя получила при больнице. Может быть, они даже жили в одной комнате? Она взяла к себе семнадцатилетнего племянника, но благодарности или сочувствия к ее судьбе Шаламов не обнаруживает. Наоборот, складывающийся в его воспоминаниях образ отмечен неприязнью: она «не вошла» в его жизнь «ни единым словом совета, желания, требования»[193]. У нее были прежде «прогрессивные знакомства», но всех их давно разметали по всему свету войны и революция. Правда, у нее собиралась молодежь, пишет Шаламов, но в основном «обычного гитарного рода, не более»[194]. Тетя предстает олицетворением пораженческой жизненной позиции и мещанского быта, от которого Шаламов стремился сбежать: «Тетка одиноко держалась если не за прогрессивные принципы и взгляды, то за опытность, квалификацию медицинской сестры, которой, впрочем, все осточертело — и медицина, и жизнь»[195].

Когда начальник районного отдела народного образования в Вологде грозил, что никогда способный поповский сын не получит места в советском высшем учебном заведении, он не шутил. Пока заветная учеба отодвигалась на неопределенное время.

Для начала Шаламову нужно было обеспечить себе существование. Первое место работы он получил в Сетуньской больнице: в качестве «ликвидатора неграмотности»[196] он учил взрослых, в основном санитарок, за 8 рублей в месяц. Позднее он отметит, что декрет о ликвидации неграмотности 1919 года был составлен его будущим тестем Игнатием Корнильевичем Гудзем, сотрудником Надежды Константиновны Крупской в Народном комиссариате просвещения. Шаламов пишет, что план был рассчитан на десять лет и подчеркивал, что это был не имевший аналогов декрет. Дальше он добавляет: «В 30-е годы мы более хладнокровно оценивали успех этого декрета»[197]. Кто подразумевается в данном случае под этим «мы» — тесть, с которым он вел разговоры на данную тему, или все поколение, коллективное «мы», с которым он соотносит свое «Я», определить невозможно. В придаточном предложении он несколько дистанцируется от этого декрета и своей тогдашней позиции: «…и этот декрет — след той же романтической догматики, которая владела всеми умами»[198]. Он сам, во всяком случае, «работал по ликвидации неграмотности со всем энтузиазмом и верой»[199], завершает Шаламов свои рассуждения на эту тему.

Описание пережитого и стремление сформулировать суждение о времени, о мотивах своего поколения, тесно переплетаются друг с другом. Выражение «романтическая догматика» в несколько измененном виде появляется и в написанных тогда же текстах для «Вишеры. Антиромана», где ставится вопрос о том, насколько строительство первых лагерей в Советском Союзе было обусловлено «догматической романтикой»[200]. Сама по себе эта формулировка противоречива: в ней представление об открывающихся новых горизонтах и безграничных возможностях соединяется со знанием о жестких ограничениях этих возможностей. Где бы Шаламов ни использовал словосочетание «догматический романтизм», в нем неизменно звучит, с одной стороны, явная доля скепсиса, с другой стороны, хотя и в ироническом обрамлении, симпатия, уходящая корнями в его юношеское восторженное отношение к революционной утопии. Он никогда не дистанцировался от своих ранних идеалов. И всякий раз, когда он говорит о своей юности, о настроении подъема двадцатых годов, в этих словах чувствуется былая эйфория, явленная где-то более открыто, где-то более сдержанно.

В 1970 году Шаламов в стихотворении «Воспоминание о ликбезе» дает несколько ироничный образ молодого человека, который, будучи «ликвидатором вечной тьмы», сидит «среди старух» и выводит людей «из вековой тюрьмы» на свет[201]. Лирический герой сообщает, причем в настоящем времени, как он, вооружившись черно-белым «букварем <…> судьбы», вступает в сраженье с темнотой. Первые фразы этого букваря: «Мы — не рабы, рабы — не мы», — представляют собой словесный палиндром, текст, читающийся одинаково в обоих направлениях. Ретроспективно лирическое «Я» называет эти фразы, являющиеся самыми известными идеологическими лозунгами ранней советской эпохи, «обновлением основ железными словами»[202]. В лирическом повествовании эти слова превращаются в «луч света» как эквивалент названной в предшествующей строфе «силы вдохновенья муз», с помощью которой «Я» «разрушит эту тьму»[203].

Шаламов, судя по всему, не считал это «настоящей работой». Первую «настоящую работу» ему устроила, как он отмечает в одном из писем 1959 года, подруга тети, благодаря которой он получил место на кожевенном заводе[204]. Из бумаг, поданных в университет при поступлении, следует, что он проработал там дубильщиком с марта 1925 по май 1926 года[205]. Некоторые сведения в анкетах выдают намерение Шаламова затемнить отдельные факты или умолчать о них для того, чтобы не навредить себе и добиться поставленной цели — быть принятым в университет. Так, например, в заявлении на поступление от 28 июня 1926 года в графе, касающейся социального происхождения и подтверждающих документов, содержится отсылка к наличию справки о работе на кожевенном заводе от 12 апреля 1926 года. Кроме того, Шаламов постарался по возможности сократить интервал между окончанием школы и началом трудовой деятельности, указав в анкете и свою временную работу в качестве переплетчика (еще в Вологде), и свою службу в качестве ликвидатора неграмотности.

Кожевенный завод находился в ведении Озерского волостного комитета крестьянского общества взаимопомощи. Эта организация, действовавшая в начале 1920-х годов в первую очередь в сельской местности, имела целью укрепление социальной взаимопомощи среди крестьян и развитие кооперативного движения в деревне. О кожевенном заводе Шаламов вспоминает в очерках «Курукин» и «Курсы подготовки в вуз». Возможную подсказку, позволяющую установить время их написания, дает первая записная книжка 1972 года, где сказано, что в новогоднюю ночь с 31 декабря 1971 года на 1 января 1972 года он смог вспомнить имена всех тридцати работников кожевенного завода в Кунцево[206]. По воспоминаниям Шаламова, там изготавливали обувные подошвы и приводные ремни ручной работы. Небольшой заводик принадлежал одному нэпману, который был оставлен тут в качестве технического руководителя[207]. Работали на предприятии либо бывшие нэпманы, либо кустари, либо дети кустарей. Бойня не давала сырья «такому крошечному, да еще подозрительному социально заводу»[208], так что приходилось давать взятки. За простои денег не высчитывали, но нужно было отсиживать все время на заводе. В эти свободные часы нельзя было даже съездить в Москву. Шаламов поначалу получал 21 рубль в месяц как чернорабочий, потом как дубильщик — 45 рублей, под конец как отделочник — 63 рубля[209]. Его зарплата дубильщика позволяла ему отсылать немного денег родителям домой, покупать себе одежду и оплачивать питание. Еда обходилась там в три рубля в месяц и организовано все было как в харчевне рабочей артели: «Ели классической русской артелью — по четыре человека на выдолбленный окоренок — деревянный тазик с подсеченным, подпиленным дном. Ложки у всех свои»[210].

В очерках «Москва 20–30-х rодов» Шаламову важно представить этот короткий эпизод как попытку выйти за пределы среды, в которой он вырос. «Курукин» начинается с иронического замечания о «теоретическом вихре тех лет», в котором «вековечные догмы подвергались живой проверке»[211], в том числе и учение «фурьеристов» и «ламаркистов» о влиянии среды, переделывающей человека. «Это принципиальное положение из догм приводило к высшей степени парадокса —„рабочему станку“, <…> ибо дышать воздухом завода считалось немалым делом»[212]. «Тогдашняя теория относилась к таким переделкам души и сердца самым серьезным образом, и к документу о рабочем стаже нигде не относились с недоверием»[213]. Ироничный тон Шаламова как будто резко меняется, когда он заверяет, что пришел туда не только из-за справки: «…не как сейсмограф, не для мимикрии, а искренне желая почувствовать этот ветер, обвевающий тело и меняющий душу»[214]. И хотя кожевенный завод в Кунцево оказался «карликом», на котором все делалось еще вручную, «но документ он давал, как любая кузница пролетарских кадров»[215]. Иными словами, он получал там «документ о рабочем стаже» и профсоюзный билет. Но «пролетаризация» не удалась — место оказалось неподходящим.

То ли он не нуждался в такой школе «пролетаризации», то ли «полукустарный заводик не обеспечивал духовных кондиций»[216], в очерке «Курсы подготовки в вуз» этот вопрос Шаламов оставляет открытым. По его словам, ему стало ясно, что «никакого рабочего духа в мою психологию не попало после этих лет»[217]. Нигде он не использует идеологическую формулу «новый человек». Быть может, он уже чувствовал себя таковым в традиции русского революционного освободительного движения? Почти полвека спустя он подводит итог: завод не дал ему ничего, кроме «физической усталости» и «потерянного времени»[218]. В начале 1926 года он понял, что «вязнет в мелочах»[219] и что пробелов в образовании становится все больше. В поезде, курсируя между Москвой и Кунцево, он принял решение: «надо <…> бросить завод, изменить жизнь резко, добраться до книг — старых моих друзей»[220].