Дафф как почувствовала и приоткрыла дверь.

– Прости, забыла тебя предупредить, Джи…

– Ничего. Мне приходилось бывать в уборных артиллерийского полка…

Дафф улыбнулась. Чуть ли не впервые за сутки. Она вдруг посмотрела на меня оценивающе. Я стоял перед нею абсолютно голый и ненавидел её. Я чувствовал, что прикасаться к ней нельзя, как к этой проклятой Пирамиде, о которой толковал доктор Хэссоп. Я чувствовал, что даже шевельнутся сейчас нельзя. Она что-то решала для себя. «Моё имя смрадно более, чем птичий помёт днём, когда знойно небо», – взвыл в комнате голос Гарри Шледера. Наверное, автоматически включился музыкальный аппарат. Песенки Гарри Шледера вновь, как двадцать лет назад, крутил весь Нью-Йорк, такие возвращения случаются. Датчанка не оказалась в стороне от повального увлечения. «Моё имя смрадно более, чем рыбная корзина днём, когда солнце палит во всю силу».

– Это не о тебе, – негромко произнесла Дафф.

«Моё имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О-о-о, почему моё имя так смрадно? – вопил и рыдал Гарри Шледер. – Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?»

– Это не о тебе, – повторила Дафф.

5

Произошло то, что произошло.

Бормотал приёмник. Мы валялись на простынях.

Простыни были белые, но с чёрными одуванчиками на уголках.

Не знаю, что чувствовала Дафф. Она не раз утверждала, что в её мастерскую всем открыт вход, но личные комнаты (их было две) мало кто видел. Для этого нужна веская причина, сказала она, ответив на первый поцелуй. Это окупится, подумал я, и рассказал ей про прыткую старушенцию. Не знаю, текла ли в жилах Дафф кровь Гамлета, но сомнения её всё время касались самых простых (а значит – вечных) вещей. С большим сомнением, например, она рассматривала листочки, извлечённые из чужой сумки. «Какой в них смысл?» Я целовал её в плечи: «Тоже не понимаю». И снова целовал плечи, её кожу, локоть, под которым красовалось тату – чёрный одуванчик, и такой же был виден под левой грудью, почти над сердцем. А она тем временем добралась до ксерокопии списка, выхваченного из огня, по крайней мере, края переснятой бумажки выглядели обугленными. Я ждал, что Дафф расслабится, увидев мою фамилию. Я сейчас видел список её глазами. Кронер-младший… Джон Лесли… Доктор Хэссоп… Леонард Джилли… Я целовал её шею и знал, что сейчас она повернёт голову, и наши губы, наконец, встретятся. Миддл виллидж (Кронер-младший)… Гринпойнт (Джон Лесли, точнее, его дочь)… Лонг-Айленд (Леонард Джилли)… Вудсайд (доктор Хэссоп)… Я ждал реакции на имя Джи Тотлера – и дождался.

– Куда ты теперь?

– Пока не знаю.

– Ты испуган?

– Не знаю.

Она не отталкивала меня, но и не отрывалась от списка, извлечённого из сумки прыткой старушенции. Но потом всё же обречённо опустила голову и легла левой щекой на простыню. Будто сам собой включился радиоприёмник, упрятанный где-то в стенке. Кожа Дафф была нежной и белой, как датское коровье масло. «Выпо систин девас бод ымиго!» Откровенная бессмыслица на фоне нежной музыки трогает.

– Что это?

Она не ответила.

«Ластми напорс лату…»

– Разве это можно слушать?

«Каве де таки… Онобра тузи развил тут мах…»

– Это же ШАНС. Это радиостанция сумасшедших, – обозлился я.

– Разве их бормотание менее бессмысленно, чем наши бесконечные разговоры?

«…зеркала… улыон крипо нате… ты никогда не видел зеркал… крампи нахлеон… лабиринты…» Бессмыслицу нисколько не проясняли неожиданно прорывающиеся вроде бы понятные слова. О чём можно думать, слушая такое в ночи в мастерской Дафф Твидсен в квартале Сохо? Я погладил плечо Дафф, она лежала, уткнувшись лицом в плоскую подушку. «Инимпри наталу… жить в зеркалах… обычно ты смотришь левым глазом в правый, а правым в левый… Упрхлы… – Это ужасное упрхлы меня просто совсем убило. – А я смотрю правым в правый… Упрхлы…»

Вдруг накатывался невнятный шорох, эфирный писк, космические мыши грызлись из-за косточек смысла. «Господи… Господи… Господи… Господи…» Неизвестный нам человек жаловался на что-то неясное, непонятное. Обычно ты смотришь правым глазом в левый. А как иначе? Этот человек, может, сам сейчас лежал на простынях, украшенных чёрными одуванчиками. И Дафф уже не отзывалась на касания моих губ. Она застыла, как статуя, и не откликалась на мои движения. «Упрхлы…» Я и раньше натыкался в эфире на станцию ШАНС, всегда случайно, она меня нисколько не интересовала. Я тут же уходил с волны. Мало ли сумасшедших в мире. «Господи… Господи… Господи… Господи…» Мир действительно вырождается. Итальянец в жёлтых бархатных штанах уже предупреждал нас. «Интраи пантвил… Правым глазом в правый…»

6

Под утро Дафф выгнала меня из постели.

В углу мастерской, оказывается, лежал надувной матрас.

Тут же стопкой лежало постельное белье и одежда, уже доставленная из мола. К рубашке булавкой аккуратно были прикреплены чеки. «Уратхлы… Господи…» Слабый уличный свет проникал в щели жалюзи. Я не выдержал и позвонил в редакцию Билли. Дверь в спальню Дафф была заперта, я не боялся её разбудить. «Не злись, Билли, я сам знаю, что слишком рано для дружеских звонков». – «Ты жив?» – В голосе дежурного редактора проскользнула нотка ужасного разочарования. – «И даже звоню тебе». – «Откуда ты звонишь?» – спросил Билли с суеверным ужасом, представив, наверное, самое невероятное. В конце концов, от великого Джи Тотлера он мог ждать чего угодно. Я чувствовал, как он прокручивает в голове будущую сенсацию. – «Как ты думаешь, кто эти люди, Билли?» – «О ком ты?» – «О списке сгоревших». – «Их называют экспертами». – «На кого работали эти эксперты?» – «Ты же слышал интервью доктора Хэссопа». – «Ну да, – вспомнил я, – перераспределение информации. А если совсем просто – промышленный шпионаж. Что их интересовало?» – «Атомная промышленность, тяжёлая промышленность, музейные редкости, редкие исторические документы, электроника всех видов, работы отдельных учёных и не только. Их всё интересовало, Джи». – «Может, ты знаешь что-то и о сотрудниках Консультации?» – «Очень немного». – «Ну так скажи, может, это меня успокоит». – «Из списка, тебе известного, – Кронер-младший и Джон Лесли, это подтверждено. Правда, не могу сказать этого о Джилли…» – «А кроме списка?» – «Мне известны два имени, но, скорее всего, их давно уже нет в живых. И тебе эти имена вряд ли что-то скажут». – «Назови». И он назвал. Джек Берримен и Эл Миллер. И оба имени действительно ничего не сказали мне. «А доктор Хэссоп?» – «Лучшего консультанта для подобной организации не найти». – «Что ты имеешь в виду». – «Глубокие знания и такая же глубокая...

Впрочем, нет, Джи, это я увлёкся. Не беспринципность, а напротив, особенная, скажем так, собственная мораль». – «Такое бывает?» В ответ Билли хихикнул: «А ты проанализируй свою жизнь». – «Хорошо. Принято. А что ты знаешь про ШАНС?» – спросил я. «Радио дураков». – «Кому принадлежала волна?» – «Для покойника, Джи, ты слишком любопытен». – «И всё же. Кому?» – «Мало ли на свете чокнутых с большими деньгами?» – «Кто-то должен перечислять налоги…» Но Билли не дослушал меня. Он вдруг переспросил: «Где ты сейчас, Джи?»

И я сразу бросил трубку.

Я не знал, можно ли ему верить.

Я даже не знал, можно ли верить Дафф.

Я не знал, можно ли верить итальянцу, гордящемуся руинами своего отечества.

Всё, что я смог сообразить, вряд ли меня в ближайшее время будут искать, скажем, в районе Пирамиды. Я ведь отказался от поездки, обидев этим Манчини, обескуражив редакцию, удивив Дафф. И на удивление просто дозвонился до отеля «Астория».

«Ваше имя. Записываем».

«Что значит, записываете?»

«Все номера сданы на месяц вперёд». «Абсолютно все? Люксы тоже?» «Даже самые дорогие».

«Но что-то же у вас есть?»

«Только универсальный дизайн».

Я чуть было не спросил, что это такое, но вовремя вспомнил: ну, эти выключатели для карликов, сейфы для слепых, биде для кривоногих. Поэтому просто поинтересовался: «Надеюсь, номер просторный?»

«Рассчитан на передвижение в коляске, сэр».

«Кажется это то, что мне надо». «Назовите ваше имя, сэр?» «Эрл Таухгольц».

7

Из Сейлема к Пирамиде я выехал рейсовым автобусом.

Я был голоден, не выспался. Дорога пересекала потрескавшиеся солончаки. Пассажиры спали как покемоны, только мой сосед не отрывался от голой скучной пустыни.

«В этой коробке на колёсах даже гимнастикой не займёшься».

«Иначе и быть не может», – проворчал я.

«Почему? Любую проблему можно решить».

«Для этого тут не хватит пространства».

«А если использовать прицеп?»

«Какой прицеп?»

«С системой охлаждения, со спортивными снарядами. Я как раз об этом думал. Специальный переход, чтобы не дышать дорожной пылью, размялся на снарядах и обратно в автобус, разглядывать солончаки. Это окупится, – уверенно повторил он. – Люди к Пирамиде будут ездить всегда, – заявил он ещё более уверенно. – Рядом с Пирамидой можно оборудовать колесо обозрения. По-настоящему огромное, чтобы видеть всё вокруг. Можно построить лабиринты. А тем, кто боится заблудиться, выдавать собаку-поводыря. Это окупится. Ночью – световые эффекты. А вместо прицепа, о котором я говорил, открытая прицепная платформа с велосипедами. Сидишь, крутишь педали, а автобус крутит по солончакам. При небольшом ветерке впечатление останется незабываемое. А? Велосипедом к Пирамиде!»

Я пожал плечами. Господи, зачем я еду в эту пустыню?

Ну, случилась некая история с моей квартирой. Так ведь не у меня одного.

Я не мог быть целью, так, случайная фишка. Всякое бывает. Господи, я не могу вменить это Тебе в вину. Я, наверное, заслужил встряску. Ты же знаешь, никто не гонится за мной, никто меня не разыскивает, я всего лишь тихий создатель теодицей. Мои работы утешают, они как проповеди. Они окупаются, как говорит мой сосед. Но я, наверное, и тебя сбил с толку.

«Чтобы видеть далеко, как можно дальше, велосипед можно поставить на высокую раму, – ровно убеждал меня сосед. – В принципе, и дорогу можно поднять. Каждый год её поднимать. Это окупится».

Я кивал и думал: ну, почему люди не успокоятся?

Ну, съездил ты к Пирамиде, ну, два раза съездил, это же не отдых у моря. Какой интерес сидеть в переполненном отеле перед сооружением, которого нельзя даже коснуться, к которому подойти нельзя. Это скоро всем надоест. Мало ли на свете великолепных, но давно забытых храмов, дворцов?

«Сотни строительных компаний постоянно жалуются на отсутствие заказов, – совсем вдохновился мой сосед. – Вот вам работа на неопределённо долгое время – стройте и улучшайте дороги к Пирамиде. Занимайтесь текущим ремонтом. А нечего ремонтировать, поднимайте насыпь. Пусть каждый год дорога к Пирамиде подрастает хотя бы на дюйм. Это окупится».

Ремонтировать… Поднимать… «Интраи пантвил… Уратхлы…»

Сосед негромко, но уверенно подтверждал: «У нас исключительная страна».

И, наконец, представился: «Уатт. Просто Уатт».

«Эрл, – ответил я. – Просто Эрл».

«Какой отель выбрали, Эрл?»

«Асторию».

«Правильный отель».

«Кажется, у меня ещё и скидка».

«Специальный дизайн?» – догадался он, глянув на меня как на слабоумного.

«Хорошо, что о наших удобствах думают, – уклончиво ответил я. – Это окупается, верно? Вот вы думаете о будущих дорогах к Пирамиде, а другие думают о наших удобствах».

«У нас исключительная страна», – подтвердил он.

И вдруг спросил: «Чего вы боитесь, Эрл?»

«Разве я боюсь?»

«Все чего-то боятся. Одни времени, другие болезней, третьи любви».

«В этом смысле я боюсь всего», – признался я, и это ему понравилось.

«Ну да, прежде всего люди боятся мировых катастроф. Уверен, с друзьями в пабе вы частенько обсуждаете кучу всяких этих пугающих штучек. Ну, там ядерная зима, вулканы, землетрясения, падение метеоритов на Нью-Йорк».

«Я бы не назвал это штучками, – покачал я головой и в свою очередь спросил: А вы чего боитесь?»

«Вам ответить откровенно или это просто дорожный разговор?»

Я пожал плечами. «Сам не знаю. Наверное, и то и другое».

«Если откровенно, я боюсь неопределённости, Эрл».

«Как вас понять?»

«Я позитивист, Эрл. Никакой этой чёртовой философии, понимаете? Дайте мне конкретные факты. Только факты. Я боюсь, Эрл, того, к чему никогда не смогу прикоснуться. Меня это тревожит. Я рос в провинции. Мне нравились долгие дожди, листва на обочине, сбитая опавшая листва. Но я находил это неправильным. Листву убирали, дожди стихали, тогда я радовался. Потом падал снег, ударяли морозы. Я люблю упорядоченность и предсказуемость, Эрл».

«Вы и к Пирамиде едете за чем-то таким?»

«Не уверен, Эрл, что буду первым, кто коснётся Пирамиды, – неожиданно усмехнулся он. – Но почему бы и не попробовать?»

«Значит, вы всё же допускаете, что Пирамиды можно коснуться?»

Он странно посмотрел на меня и рассказал такую историю. В двадцать пять он основал собственное дело. Ему везло. А если не везло, он умел ломать судьбу. А если надо было, он ломал людей. «Это окупается». К тридцати пяти он был уже владельцем небольшой, но империи, с ним считались. И он, наконец, окончательно утвердился в той мысли, что всё на свете можно сделать окупаемым. Мы ведь продолжаем дело Господа, сказал мне Уатт. С того места, где он остановился. Понятно, с накладками, с ошибками, но продолжаем. Всё, что не успел придумать Господь, теперь придумываем мы. Поэтому когда я впервые услышал толкования доктора Хэссопа, я сильно удивился. Я же вырос в провинции. А там свои толкователи. Жители Большого яблока об этом не подозревают. Они даже не догадываются, что в провинции до сих пор живут старики, для которых гнилое болото на окраине их городка вовсе не болото. Облака в небе, тихие озёра, высокие камыши, глубокие омуты – старикам вечно чудятся странные вещи, хотя на поверку там ничего нет, кроме густо переплетённых сырых стеблей, а иногда солнечной ряби, играющей на илистом дне.

«Озакры мут щинкра… быкна лет…»