2 мая, с половины второго до половины шестого, проводилось вскрытие тела Нагаи. На нем присутствовали врачи, профессора, главы отделений университетской больницы и представители комиссии по потерям от атомной бомбардировки. Нагаи умер от сердечной недостаточности, связанной с лейкемией. Его селезенка весила 7,52 фунта, тогда как нормальная весит около 3,3 унции. Печень была увеличена в четыре с половиной раза. Все поражались, как ему удалось прожить так долго и написать две последние книги.

Друзья положили тело в простой сосновый гроб и доставили в Нёкодо. Вокруг дома собрался народ, многие плакали. Макото изо всех сил старался держаться и быть тем самым сильным и самостоятельным юношей, каким его всегда хотел видеть отец. Но и он не выдержал. Он рухнул на открытый гроб с криком:

– Смотри, папа, смотри! Смотри, как все тебя любили!

Младший брат Нагаи, Хадзимэ, стоял у гроба вместе с Макото и Каяно и фотографировал. Он был готов стать отцом осиротевшим детям – Хадзимэ и его жена Такако достойно исполнили данное Нагаи обещание.

Похороны проходили 3 мая. Погребальная месса была отслужена в соборе Ураками. В самом соборе и вокруг него собралось около двадцати тысяч человек. В девять утра архиепископ Ямагути вошел в собор, чтобы начать древний латинский Реквием, столь любимый Нагаи. Христианская одиссея Нагаи началась в соборе Ураками с Рождественского сочельника 1932 года. И закончиться ей суждено было здесь же. Когда архиепископ завершил отпущение грехов, вперед вышел мэр Нагасаки. Он низко поклонился гробу. Медленно выпрямившись, он поклонился архиепископу, затем прихожанам. Он торжественно зачитал триста соболезнований, начав с письма премьер-министра Ёсиды. Чтение соболезнований заняло полтора часа. Архиепископ окропил гроб своего старого друга святой водой и предложил сделать то же родным Нагаи и мэру. Мэр только успел поставить сосуд со святой водой на алтарную полку, как произошло истинное чудо японской точности. Стрелки часов указали на 12 часов. Зазвучал «Анжелюс». В колокола звонил Ямада-сан, тот самый друг Нагаи, вместе с которым они откопали колокол собора в Рождественский сочельник 1945 года. В тот вечер звонил один колокол, но в день прощания с Нагаи звучала целая симфония колоколов на церковных шпилях, и к этому хору присоединились буддистские храмы. Раздались фабричные гудки, свистки, загудели машины на улицах и корабли в заливе Нагасаки. Весь город на минуту замер в честь своего выдающегося гражданина, бедняка из Нёкодо. В начальной школе Ямадзато, где в «тот день» умирающие дети и учителя молили о воде, воцарилась тишина. Когда отзвучал «Анжелюс», дети заплакали, и их учителя не могли сдержать слез. Их покинул верный и преданный друг.

Гроб вынесли из собора под нежные звуки In Paradisum: «В рай да отведут тебя ангелы; а когда придешь, пусть приветят тебя святые мученики и проводят во святой град Иерусалим. Хоры ангельские да воспримут тебя; рядом с некогда бедным Лазарем да обретешь ты вечный покой». Процессия двинулась на кладбище, расположенное в одной миле к югу. Людей было так много, что, когда начальная часть процессии достигла кладбища, последние скорбящие не сделали еще и шага. Архиепископ с увлажнившимися глазами смотрел на волнующуюся реку черных кимоно, среди которых выделялись белые покрывала женщин-католичек. Один из участников процессии описывал свои чувства. Ему казалось, что небеса вот-вот разверзнутся и один из героев Нагаи, Бетховен, появится, чтобы исполнить погребальный марш из «Героической» симфонии!

Прах Нагаи был похоронен рядом с Мидори в саду, устроенном городом. Сад находится всего в нескольких минутах ходьбы от трамвайной остановки у вокзала Ураками, перед западным входом на Гайдзин-боти, «кладбище иностранцев». Надгробную надпись доктор Нагаи выбрал сам – строки из Евангелия от Луки (этот евангелист был врачом). На надгробии Мидори выбит ответ Марии архангелу Гавриилу: «Се, раба Господня, да будет Мне по слову твоему». На его собственном надгробии строки из главы 17: «Мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать».

Тридцать четыре года спустя я смотрел на эти надгробия. Меня привел сюда человек, готовый поделиться своими знаниями. Мы познакомились накануне. Он сказал, что Нагаи был его онси, почитаемым учителем, хотя они никогда не встречались.

– После поражения Японии в войне и американской оккупации я был страшно зол. Я чувствовал себя обманутым и преданным – всеми, включая наших лидеров и даже школьных учителей, утверждавших, что Ниппон, земля богов, никогда не потерпит поражения. Будущее Японии казалось очень мрачным, да и мое тоже. Я случайно взял книгу Нагаи в библиотеке и сразу им заинтересовался. Положение этого человека было гораздо тяжелее нашего, и все же он излучал надежду. Я разыскал другие его книги, и они привели меня на распутье: либо жизнь, все старания и личные ценности ничего не стоят, либо существует всеобъемлющий план Бога Нагаи, который всегда направлен на благо, даже если на первый взгляд кажется иначе. Книги Нагаи убедили меня, что стоит серьезно изучить христианство. Так я пришел к вере и принял крещение.

Сейчас этот человек преподает физику и часто совершает паломничество в Нагасаки, посещает Нёкодо и приходит на могилы Такаси и Мидори Нагаи. Яркое солнце Нагасаки пробивалось сквозь ветви деревьев над нашими головами и отбрасывало причудливые тени. Прохладный ветерок дул с гавани, шевелил листья, и пятна света и тени танцевали, словно партнеры в кадрили. В природе нет ничего более чудесного, чем солнечный свет. Он не имеет цвета, но содержит в себе все цвета. Он бесцветен, но только с его помощью мы видим цвета. За несколько дней до нашей встречи я побывал на семинаре, посвященном опасностям ядерной войны. Один из выступавших говорил, что фотосинтез, вызываемый солнечным светом в растениях, обеспечивает их жизнь, а следовательно, и нашу. Дальнейшие его слова показались мне загадочными: «Тот же самый процесс, который обеспечивает солнечный свет, используется при взрыве водородной бомбы».

Я спросил у своего друга, ученого, гипотеза ли это или факт.

– Это научный факт, – ответил он и постарался объяснить мне в простых терминах.

В солнечном ядре находится гигантская масса водорода, температура которого достигает пятнадцати миллионов градусов. Под влиянием жара и давления атомы водорода носятся с фантастической скоростью, сталкиваясь друг с другом. При столкновении возникают новые атомы гелия и выделяется колоссальная энергия – радиоволны, микроволны, инфракрасные и ультрафиолетовые лучи, гамма-излучение, рентгеновское излучение и пр. В ходе этого процесса потребляется сто миллиардов тонн водорода в день, но запасов водорода на Солнце достаточно, чтобы процесс длился еще миллионы лет. Солнечный свет мог бы уничтожить нас, но огромное расстояние, атмосфера Земли и озоновый слой обеспечивают надежную защиту. Поскольку атомы солнечного водорода переходят в атомы гелия, процесс называется «атомным синтезом» или «ядерным синтезом». В водородной бомбе давление и высокая температура, необходимые для синтеза, обеспечиваются первичным расщеплением атомов урана или плутония. Бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, использовали ядерное расщепление и по разрушительной мощи даже приблизиться не могли к атомному синтезу водородной бомбы.

Мне нечего было добавить в научном плане, но я сказал:

– Нагаи много говорил и писал о Франциске Ассизском. Однажды я побывал в Ассизи, и местный францисканец сделал очень точное замечание об этом святом. Его слова вполне применимы и к доктору Нагаи. Франциск сочинил первый вариант «Гимна Солнцу», где называл солнце и ветер своими братьями, а луну и воду – сестрами. Потом он начал слепнуть. Папа прислал лучших докторов Рима, чтобы излечить его. Они использовали самые радикальные методы лечения – прикладывали к его вискам раскаленные металлические пластины! После этого он добавил к своему гимну строку об огне: «Да хвалит Господа мой брат Огонь – всегда веселый, бодрый, ясный. Товарищ мирного досуга и труда, непобедимый и прекрасный!»[24] Очень легко увидеть Бога в теплом солнечном свете и тихом дожде. Франциск и Нагаи видели его во всей вселенной – в летнем зное, осенних тайфунах, зимней пурге, во мраке и боли. Если бы Франциск жил в наши дни, он добавил бы строки во славу брата Ядерного-Синтеза-на-Солнце.

– Да, – ответил мой японский друг, – вполне возможно! Святой Франциск и Нагаи видели сверхъестественное измерение природы. Многим современным поэтам трудно писать стихи и песни о жизни, потому что они видят только естественное. У них приземленное видение, тогда как видение Франциска было космическим. Нагаи очень любил старинную японскую поэзию Манъёсю. Это лучшие стихи о романтической любви. Но Нагаи понимал, что в Манъёсю нет сверхъестественного измерения, без которого романтическая любовь ведет лишь к подавленности и депрессии. Нагаи понимал любовь Франциска к Кларе, любовь, которая не была связана с физическим выражением. И он не отчаялся, когда нашел обгоревшие кости Мидори.

Мой друг продолжал:

– В этом смысл притчи Нагаи о курице, которая нашла на поляне яйцо. Ощутив жалость к осиротевшему яйцу, курица уселась и принялась высиживать его, несмотря на непогоду. Она вложила в это дело все свои силы и тепло. И вот раздался робкий звук, скорлупа треснула. И появился утенок! Не подумав поблагодарить наседку, он направился к пруду и поплыл искать сородичей. Нагаи с кристальной ясностью понимал, что все в этом мире – Божий дар: жизнь, здоровье, близкие, способности и опыт, ответственность и обязанности. Мы никогда не должны использовать других. Мы должны быть готовы служить – и этим быть счастливы. Как и Франциск, Нагаи страстно любил природу и жизнь, но безропотно смирился с их утратой, потому что видел Бога, Источник всего истинного и прекрасного.

На этих словах учитель умолк и долго молчал.

Вдохновленный его энтузиазмом, я нарушил молчание:

– Сенсей, мы стоим у могилы Нагаи в Нагасаки. Могу ли я попросить вас спеть «Колокол Нагасаки»?

Эту песню поэт Хатиро Сато написал к первому фильму Нагаи, а музыку сочинил Юдзи Косэки. В Японии она приобрела огромную популярность, не уступая самым современным хитам. Учитель улыбнулся и ответил:

– Йорокондэ. С удовольствием.

И он запел. Сильный голос учителя изумил и распугал сидевших поблизости воробьев и голубей.

Нагаи сравнивали со вторым генеральным секретарем ООН Дагом Хаммаршёльдом, погибшим в 1961 году. Оба много писали о мире, и оба искренне любили резкую и лаконичную выразительность поэзии хайку. Хаммаршёльд вполне мог написать стих о девах Нагасаки, поющих и сгорающих в страшном жертвоприношении. Нагаи мог написать стихотворение 1953 года из дневника Хаммаршёльда, изданного после его смерти: «За все, что было, благодарю. За все, что будет, благодарю». Нагаи и Хаммаршёльд прошли тяжелый путь от неверия и агностицизма к глубокой вере в библейского Бога. Оба жили и умерли в мальстреме современной жизни. Они любили жизнь и мудро писали об образовании, науке, культуре, искусстве управления и движениях за мир. Но оба полагали, что все это следует рассматривать в сверхъестественном свете, исходящем от личной молитвы. Молитва стала их призмой, собирающей разрозненные яркие краски человеческого опыта и превращающей их в простой и ясный дневной свет.

Нагаи узнал о молитве от Паскаля. Вряд ли есть лучший способ завершить историю Нагаи, чем привести фрагмент из «Мыслей». Когда Нагаи впервые прочел эти строки, они изумили и растревожили его. Но позже он понял, что это «единственно необходимое».

Год от Рождества Христова 1654.

Понедельник, 23 ноября. С половины одиннадцатого вечера до половины первого ночи.

Огонь.

Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, а не философов и ученых.

Уверенность, определенность, сердечная радость, покой.

Бог Иисуса Христа, Бог Иисуса Христа.

Deum meum et Deum vestrum[25].

Мир забыт и все, кроме Бога.

Величие человеческой души.

О праведный Отец, мир не знает Тебя, но я знаю Тебя.

Радость, радость, радость, слезы радости.