В феврале 1950 года анализ показал 390 000 белых кровяных телец на кубический миллиметр, и доктор Нагаи сообщил, что конец близок. Младший брат Хадзимэ собрал всю семью. Нагаи расстроился, что все смотрят так мрачно, и решил поднять им настроение. Он начал рассказывать анекдоты из армейской жизни, и вскоре уже все смеялись. Биограф Катаока отмечает, что друзья Нагаи высоко ценили его способность подниматься выше собственной боли и буквально излучать радость.

Буддистская Япония издавна гордилась давней историей нэмбуцу, безмолвного повторения (часто с перебиранием молитвенных бусин юдзу) молитвы «Наму Амида Буцу» («Вверяю себя тебе, Амида Будда»). Истории японских христиан XVII века рассказывают о том, что они тоже использовали этот прием, когда дух тех, кто был приговорен к смерти, пытались сломить пытками. Кого-то привязывали к деревянным шестам в Эдо (ныне Токио), кого-то опускали в ледяную воду в Сэндае, кого-то медленно варили в горячих источниках Ундзэна. Мученики снова и снова твердили свое нэмбуцу: «Иисус, Мария, Иосиф. Иисус, Мария, Иосиф». Эти слова превратились в своего рода созерцательную молитву. То же происходило во время преследований 60-70-х годов XIX века. В последний и самый мучительный год жизни эту же молитву постоянно твердил Нагаи. Порой температура у него поднималась до 39 градусов и держалась по десять часов. Макото или кто-то из членов семьи на цыпочках входили в Нёкодо, чтобы узнать, не нужно ли чего Нагаи, и видели, что он смотрит на свой алтарь и очень тихо бормочет: «Иисус, Мария, Иосиф».

На этой стадии болезни появились мучительные боли в костях, и ни один препарат не мог ослабить их. Но, к изумлению врачей, Нагаи продолжал упорно работать над книгой, которую многие считают лучшей, – «Размышления в Нёкодо» (Нёкодо Дзуйхицу). Он просыпался в три-четыре часа ночи, выпивал чашку кофе и брался за книгу. Все чаще он вспоминал старых друзей – мучеников Нагасаки. Он писал о них и раньше, но теперь стиль его радикально изменился. В этой книге он посвятил им длинную и подробную главу, которую можно считать его собственным Крестным путем. Он ярко описывает жестокую и мучительную смерть, ужасное молчание и явную несостоятельность Бога. Нагаи убеждает читателей, что страшная смерть двадцати шести мучеников прекрасна и исполнена глубокого смысла, но мы чувствуем, что он уговаривает себя. Нагаи чувствовал, что силы покидают его, и страшился за судьбу своих детей.

Нагаи подробно и проникновенно описывает последний час жизни Павла Мики, одного из двадцати шести распятых в Нагасаки. Бусидо, кодекс самурая, считает высочайшей добродетелью хранить верность господину и в жизни, и в смерти. Символом самураев был цветок вишни – лепестки его опадают через три дня после того, как он распустится. Самурай должен быть готов умереть молодым, если того потребует честь. Нагаи понимал все опасности, которые кроются в таком идеале, но видел и его величие – как видели это Франциск Ксаверий и его преемник, Валиньяно. Перед смертью Мики прочел «прощальную песнь». Нагаи происходил из семьи самураев. Он понял, что настало время писать свой прощальный стих. Символом он избрал не цветок вишни, но белую розу. Конечно, мы не можем передать ритм японской поэзии, но смысл стиха Нагаи был таким: «Прощай, моя плоть. Я должен отправляться в дальний путь – так аромат должен покинуть розу».

В начале 1951 года поступило известие, поднявшее Нагаи настроение и придавшее сил для написания книги, которой суждено было стать его последней: иезуиты начали строить часовню Отомэ Тооге в Цувано. Именно там отца священника, крестившего Нагаи, пытали льдом и огнем, и там за свою веру мученической смертью погибли его брат, четырнадцатилетний Юдзиро, и тридцать пять других христиан. Нагаи часто говорил со старым Дзиндзабуро, и другими бывшими узниками об этом «изгнании в Вавилон». Он давно намеревался написать об этом и собрал много материалов. Теперь же ему стало ясно: если он не напишет об этом сейчас, то не сможет сделать этого никогда. Он начал работу 1 апреля 1951 года и закончил 22 апреля, за три дня до тяжелого инсульта, в результате которого отнялась правая рука. Не прошло и недели, как он скончался.

Книга Нагаи называлась «Перевал Девы» (Отомэ Тооге). Так назывался горный перевал близ Цувано, где христиане подвергались жестоким пыткам в тюрьме. Духовные и литературные достоинства этой небольшой книги были столь высоки, что сегодня Цувано является одним из главных мест христианского паломничества в Японии. Когда Нагаи умер, доктора, производившие вскрытие, были поражены его стойкостью: он сумел написать книгу, хотя все системы его организма буквально отказывали. Близкие друзья почувствовали это по количеству ошибок, сделанных им в любимых китайских иероглифах. Нагаи чувствовал, что его тяжелое физическое состояние очень соответствует выбору темы – ведь он писал о мучениках. Последняя фраза книги – цитата из раннехристианского писателя III века Тертуллиана: «Кровь мучеников – семя христианства». Таковы последние слова, написанные Такаси Нагаи.

Нагаи пожелал, чтобы перед смертью его поместили в университетскую больницу Нагасаки. Он хотел, чтобы студенты смогли своими глазами увидеть последнюю стадию болезни. Но прежде чем покинуть Нёкодо, он хотел кое-что выяснить. Итальянская Ассоциация католических врачей сообщила, что ему выслали статую Богоматери Мира, высеченную из белого каррарского мрамора. В декабре 1950 года, перед погрузкой на корабль, отплывавший в Японию, статую привезли в Рим, где ее благословил папа Пий XII. Итальянские доктора хотели, чтобы эта статуя, созданная под влиянием книг Нагаи, была установлена перед собором в Нагасаки, где каждый сможет помолиться перед ней о мире. Нагаи был счастлив. Управляющий собором прибыл в Нёкодо, и вместе они решили, что статуя будет установлена перед юго-западным входом. Нагаи немедленно нашел работников, которые приступили к строительству постамента для статуи. Корабль прибыл в Кобе в марте, но статуя таинственным образом исчезла.

Ожидая статую мира в Нёкодо, Нагаи оживленно говорил с родными, друзьями и гостями о необходимости работать и молиться, чтобы война, особенно ядерная, была объявлена вне закона. Он говорил: «Нам жизненно необходимо движение за мир, состоящее из людей, преданных справедливости, наделенных даром терпения и любви, движимых самоотверженностью, готовых к самопожертвованию и искренне любящих Бога. Без них мы не сможем подняться над эгоизмом, являющимся главным врагом мира».

К этому времени Нагаи почти постоянно испытывал боль. Мыслями он возвращался к мессе, на которой призвал христиан Ураками видеть в погибших от атомной бомбардировки хансай, жертву, с верой и надеждой принесенную Богу. Теперь он сам превратился в живой хансай, но сохранял душевное спокойствие. Себя он называл живым подтверждением того, что его слова о хансай были правильными.

Он часто думал об атеистах и агностиках. Нагаи никогда не забывал, что и сам был неверующим, и относился к этим людям с глубокой симпатией. «Мы должны молиться о них, – говорил он и печально добавлял: – Ученый, утверждающий, что мы произошли в результате случайных мутаций амебы, не видит радуги, и мне его очень жаль!» Нагаи еще не понимал, что смерть совсем рядом. Правую руку его парализовало. Медики знали, что он испытывает сильную боль. Но по спокойному лицу Нагаи понять это было невозможно. Свои дни он проводил в молитве.

Вечером 29 апреля у него произошло новое кровоизлияние, на сей раз в правом бедре. Нога сильно раздулась. Нагаи больше не мог безмолвно переносить боль. Родственники боялись, что он скончается с минуты на минуту. Они собрались вокруг его постели и опустились на колени. К нему привели его сестру, подняв ее с больничной кровати. Потрясенная его состоянием, женщина умоляла его «держаться, потому что очень многие зависят от него».

– Но это так больно, – прошептал Нагаи. – Побыстрее бы Он пришел… Молитесь обо мне, пожалуйста, молитесь обо мне…

Врач сделал ему укол обезболивающего, и он на несколько часов заснул.

Всю ночь возле него дежурила сестра Утако, имя которой означает «дитя песни». В час ночи Нагаи проснулся от страшной жажды.

– Дать вам попить? – предложила сестра.

– Нет, – ответил Нагаи, – сегодня я хочу причаститься и не должен пить до этого.

– Но, доктор, больным необязательно поститься…

– Да, знаю, – хрипло пробормотал Нагаи, – но я подожду.

Заснуть он больше не смог. Периодически он спрашивал у сестры, который час. В пять утра он сказал:

– Быстро отправьте моего сына Макото в собор. Святой отец уже там. Скажите, что я хочу причаститься.

Священник пришел немедленно. Нагаи попытался поклониться, внимательно выслушал молитву, снова с трудом поклонился и принял крохотную освященную гостию. Пятнадцать минут, посвященных благодарности, он не двигался. Сестра помогла ему выпить напиток из молока, клубники и воды. Пришли его друзья из Общества святого Винсента де Поля. На деревянных носилках они намеревались перенести его в больницу. Нагаи переложили на носилки. Его давний ученик, Мацуо-сан, заметил, что от каждого движения он испытывает сильнейшую боль. Нагаи закрыл глаза, притворившись, что спит, но на улице открыл их и в последний раз устремил взгляд, полный благодарности и печали, на Нёкодо – так святой Франциск в последний раз смотрел на город Ассизи и окружающие его горы, когда его внесли в дом, где он и умер.

Печальная процессия прошла около мили и остановилась у подножия холма, у пьедестала, где так и не появилась статуя мира. Нагаи сказал, что хочет помолиться Богоматери о мире. Он с болью посмотрел на пустой пьедестал и хрипло заговорил о войне в Корее, прямо за Цусимским проливом. Он попросил друзей присоединиться к молитве о скорейшем окончании конфликта.

Нагаи поклонился собору и дал знать, что готов продолжать путь. Друзья подняли носилки и двинулись дальше. Мы не знаем, повлиял ли на Нагаи яркий солнечный свет или эмоции оказались слишком сильны для ослабленной нервной системы. Мацуо-сан почувствовал, что что-то случилось. Друзья остановились и спросили Нагаи, что с ним.

– Я ослеп, – ответил он.

Один из друзей отошел и вернулся с тем, что смог найти, – с бутылкой виски! Нагаи улыбнулся – виски действительно может помочь. Он сделал глоток, зрение вернулось, и процессия двинулась дальше. Когда они вошли в больницу, Нагаи принюхался, почувствовал знакомый запах карболки и с шутливой серьезностью сказал:

– Здесь пахнет как в больнице!

Мацуо и его друзья вздохнули с облегчением – больному явно стало немного лучше. Они поставили носилки и рассмеялись.

Появилась давняя подруга Нагаи, старшая сестра Хисамацу. Она провела их в палату. Вошла сестра Маэда. С порога она оживленно заговорила, но, увидев, в каком тяжелом состоянии Нагаи, замолчала и закрыла лицо платком. Нагаи с улыбкой произнес:

– Да это наша сестра Маэда, церемонная, словно императрица!

Сестры не смогли сдержать улыбки.

– Хотите, мы оботрем вас губкой? – предложила сестра Хисамацу.

– Да, пожалуйста, оботрите все тело.

Они поняли – он просил подготовить его тело к смерти. Японский идеал – ванна перед смертью.

После этого пришли профессора и врачи. Приехали родственники. Все были рады увидеть, что Нагаи выглядит посвежевшим и окрепшим. Спустился вечер. Близкие, собравшись у постели больного, произнесли вечернюю молитву. Врачи заверили, что смертельной опасности нет, и родственники уехали, пожелав Нагаи спокойной ночи. Тень разочарования скользнула по его лицу, но он ничего не сказал. Остаться с ним решили сын Макото и сестра Утако. Около десяти вечера Нагаи ощутил приступ головокружения. Он потерянно оглядывался и спрашивал, где его близкие. У него начались судороги.

– Быстро позовите Синпу-сама, – прохрипел он.

Сестра Утако отправила Макото звонить в собор, а сама предложила Нагаи лурдской воды. Он кивнул и быстро выпил. Почти сразу же он потерял сознание. Пришел врач, сделал укол стимулятора. Нагаи открыл глаза, но никак не мог сосредоточиться.

– Иисус, Мария, Иосиф, – произнес он довольно громко, но потом голос стал хриплым, и окончание молитвы они расслышали с большим трудом: – В руки твои передаю дух мой.

Преданная Утако вручила Макото большое семейное распятие и жестом указала на отца. Рыдающий мальчик поднес распятие к кровати. Правая рука Нагаи походила на сломанное крыло умирающей птицы. Левая рука, в которой он с трудом удерживал четки Пия XII, неожиданно поднялась и вырвала распятие из рук сына. Голосом поразительной силы он произнес:

– Иноттэ кудасаи. Молитесь, пожалуйста, молитесь…

И вот все кончилось. Сестра Хисамацу подумала, что никогда не видела подобной агонии – мучительной и драматичной, но в то же время быстрой и спокойной.

Приехал священник. Его мучило чувство вины, что Нагаи умер, не получив отпущения грехов, но доктор его успокоил:

– Для нас это тоже стало неожиданностью. Ничто не предвещало, что он умрет так быстро.

– Я знаю, что доктора Нагаи беспокоила мысль о смерти, – добавила медсестра Хисамацу. – У умирающих от такой болезни обычно случается сильное кровотечение, и это очень пугает родственников. Счастье, что он умер так быстро и спокойно.

Священник согласился с этим и добавил:

– Сегодня 1 мая, а май – это месяц Девы Марии. Не думаю, что это случайность. Она пришла, чтобы лично проводить его домой, к Господу.