Переписываясь с прокаженными из токийского лепрозория Дзенсоэн, Нагаи часто уподоблял себя им. «Мое тело тоже разрушается, – писал он. – Да, оно уже почти погибло. Но физические страдания – это возможность собрать сокровища для небес. Всего несколько лет честного несения своего бремени (а бремя – это часть жизни любого человека), и мы возродимся обновленными и исполнимся извечной радости». А вот другое письмо: «Я был глубоко тронут, узнав, что вы молитесь обо мне. Какое огромное счастье – чувствовать божественную любовь, питающую наши письма, и нашу взаимную поддержку». Нагаи написал для своих прокаженных друзей, которых никогда не видел, множество стихов. «Плоть плачет на ваших костях, но ваш дух ярок, силен, бессмертен! Это и есть человеческое величие». «На одиноком, продуваемом ветрами острове Молокаи разрушилось тело отца Дамиана, и они похоронили его останки. Но он жив в Свете». В другом письме Нагаи писал: «Хотя наши тела разрушаются, насколько лучше, что разрушаются они, а не наши сердца!»

Нагаи многого не мог и честно писал об этом, даже шутил. Он расстраивался, когда дети дурачились в библиотеке, основанной для них близ Нёкодо. Поскольку в первых хижинах, построенных в Ураками, учиться было невозможно и книг почти не было, на гонорары он создал небольшую библиотеку, где дети могли заниматься. Когда постройка была завершена, он установил строгое правило тишины. Те, кто нарушал это правило, слышали громкий крик из Нёкодо:

– Ведите себя тихо или идите по домам!

Порой Нагаи становился язвительным, но тут же искренне раскаивался в том, что воспринимает все слишком уж серьезно!

С профессором Катаокой Нагаи дружил с 1934 года. Профессор тоже потерял дом и родных в «тот день». Он вместе с Нагаи начал возрождать христианский Ураками. Катаока написал предисловия ко множеству новых изданий книг Нагаи, а в 1962 году издал обширную биографию друга. (В моей библиотеке стоит уже десятое издание этой книги.) Катаока пишет, что в Нагаи теплота и нежность сочетались с твердой решительностью: «Не помню, чтобы кто-то из тех, кто с ним встречался, не был поражен любовью, которую он буквально излучал… Он чувствовал свою ответственность перед теми, кто ушел, оставив нам культуру и цивилизацию, и перед теми, кто придет за нами и кому мы должны передать все полученное и улучшенное нашими трудами. Такое чувство долга проистекало из истинной любви и преданности человечеству».

Прикованные к постели люди часто становятся эгоистичными, капризными и требовательными. Катаока жил рядом с Нагаи шесть лет. Он отмечал, что эта понятная, но способная раздражать слабость была для него совершенно нехарактерна. Чем дольше длилась болезнь, тем более открытыми и исполненными благодарности становились книги Нагаи. Прокаженные говорили, что с нетерпением ждут его писем, потому что они «счастливые». В книге, оконченной за месяц до смерти, Нагаи писал:

«Иногда мне кажется, что если я напишу еще хоть страницу, то умру от усталости. Но я заканчиваю ее и хочу писать следующую! Сегодня я могу писать гораздо быстрее, чем много лет назад, когда работал над докторской диссертацией. Тогда я писал, потому что должен был. Я должен был заставлять себя продолжать работу – подгонял себя, как подгоняют велосипедисты бегуна на дальнюю дистанцию. Теперь же я пишу как мальчишка, который занимается любимым делом. Он просыпается, видит, что светит солнце, и говорит: “Ура! Сегодня отличный день для бейсбола!” А если за окном идет дождь, он говорит: “Ура! Сегодня отличный день, чтобы ловить угрей!” Хотя я не могу подняться с постели, в душе моей звучит песня: “Сделаем это!” – точно такая же, какую слышат мальчишки.

Есть люди, которые пишут стихи для заработка. Знаете, что я думаю? Мы должны зарабатывать так, чтобы работа наша становилась поэзией. Вы можете трудиться на большом заводе или выходить в море за рыбой, или работать в ветхой лавчонке. Есть люди, которые пишут прекрасные хайку в самых непоэтических обстоятельствах. И мы, если действительно этого хотим, можем превратить любое занятие и двадцать четыре часа каждых суток в стих. Конечно, для этого сначала нужно обрести сердце глубокое и светлое! Нужно заглянуть в самую суть вещей, найти скрытую красоту, которая есть во всем, и открывать прекрасное вокруг себя. И тогда каждый день станет стихом хайку.

Некоторые люди работают, потому что должны. Они выполняют свою работу, но платят за нее высокую цену, лишая себя свободы и радости. А дети играют в свои игры, потому что им знакомы свобода и радость. И разве не сказано было: “Будьте как дети!”?»

Нагаи часто писал о том, что Нагорная проповедь очень «практична» и применима к любой сфере человеческой жизни. Он окончил университет с убеждением, что врач держит жизнь пациента в своих руках. Но реальный медицинский опыт убедил его, что любая жизнь в руках Бога. Он пишет: «Врачи должны буквально воспринимать слова Нагорной проповеди “блаженны плачущие”. Настоящий врач страдает вместе с пациентом. Если пациент боится умереть, того же боится и врач. Когда же пациент поправляется и говорит: “Спасибо вам”, доктор отвечает: “Это вам спасибо”. Если ваш пациент стар, лечите его, как собственного отца; если вы лечите ребенка, лечите его, как своего… Каждый пациент становится вашим братом, сестрой, матерью, и ради них вы должны быть готовы сделать все, что в ваших силах. Вы с тревогой пересматриваете результаты анализов и рентгеновские снимки, анализируете медицинскую карту, вникаете во все мелочи… Как заблуждался я в молодости, считая медицину одним лишь набором медицинских приемов. Такой подход превращает врача в механика тела! Нет, врач должен быть человеком, который собственным телом и духом чувствует все, что переживает тело и дух пациента… Я пришел к пониманию, что медицина – это призвание, личное послание от Бога, а это означает, что, обследуя пациента, делая рентгеновский снимок или укол, я нахожусь в царстве Господа. Когда я это понял, то обнаружил, что молюсь за каждого своего пациента».

Как Франциск Ассизский, которого он глубоко любил, Нагаи умел одинаково хорошо общаться и с просвещенными, и с невежественными, и с богатыми, и с бедными. И людям всегда было легко с ним. К этому бедному доктору из Нёкодо приходили самые разные люди: ученые, крестьяне, верующие, атеисты, коммунисты. Необычной поклонницей Нагаи была Эва Перон, бывшая актриса, супруга диктатора Аргентины, пришедшего к власти на спинах «голых и босых». Она прислала Нагаи большую статую Девы Марии Луханской, святой покровительницы Аргентины, доверив ценный груз капитану японского корабля. Японские иммигранты в Бразилии были очень тронуты этим жестом и попросили капитана взять с собой еще одну статую Девы Марии для жителей Нагасаки. Корабль остановился в Кобе, поэтому капитан Ватанабэ отправил статуи в Нагасаки поездом. Статуи торжественно встречали на вокзале власти города и префектуры. В воздухе под морским бризом гордо реяли флаги двух государств. Статуи поместили в открытый автомобиль, украшенный цветами, и в сопровождении целой процессии доставили к домику Нагаи. Люди приветствовали процессию свечами, монахини из школы Дзунсин пели гимны в честь Девы Марии. Капитан Ватанабэ вошел в Нёкодо со статуей, присланной Эвой Перон, и отсалютовал. Нагаи попросил его поставить статую поближе, чтобы он мог поцеловать ноги Марии. Затем с Нагаи простились, и процессия с горящими факелами двинулась к собору. Нагаи и его вера стали неотъемлемой частью жизни города, и исповедующие буддизм и синтоизм чиновники не видели ничего странного в своем участии в чисто католическом событии.

В Нагаи была та же южно-европейская живость и радость жизни, что и у средиземноморских святых – Франциска Ассизского, Филиппа Нери и Дона Боско. Это заметно по его рисункам. Посмотрите, как он изобразил мальчишек из Ураками на уроке катехизиса. Детям около десяти лет, и пребывают они в разных состояниях невнимательности и страдания. Один надул пузырь из жевательной резинки, другой незаметно сует лимонную конфетку в руку приятеля, кто-то уставился в потолок. Очень типичный класс по изучению Священного Писания! Рисунок сопровожден стихом, написанным на юмористическом местном диалекте, жаргоне мальчишек из Нагасаки. Смысл его можно передать примерно так: «Задумался святой Августин и принялся чесать голову, чесать до крови. Но понял он только одно. Три лица – и единый Бог». В легкодоступной форме Нагаи сформулировал свое глубокое убеждение, позаимствованное еще у Паскаля: тайну Бога невозможно постичь, как математику или физику.

Нагаи писал: «Неверующий, который находится извне и делает какие-то выводы относительно мессы, подобен моему знакомцу, жившему в горах. Он никогда не видел кино, но постоянно ворчал, что современная молодежь попусту тратит деньги в кинотеатрах! Мессу, как многое в жизни, нужно пережить, а не объяснять. Месса переживается духом, а не постигается разумом. Я духом понимаю, что на мессе переживаю Голгофу. Знаете, о чем я больше всего жалею, неподвижно лежа в Нёкодо? О том, что не могу пойти на воскресную мессу с Мидори и нашими детьми. Порой меня охватывает тоска по тем дням, когда я мог прийти в собор и спокойно поговорить с Христом, реально присутствующим там, в дарохранительнице».

Нагаи аплодировал французскому поэту, сказавшему, что яма, в которой на Голгофе был установлен Крест Христов, стала «пупом земли». Как многие японцы, Нагаи питал особую любовь к этой анатомической особенности человека, и пупок стал предметом множества его рисунков и стихов. Когда нобелевский лауреат, физик Хидэки Юкава приехал навестить его в Нёкодо, Нагаи написал ему хайку: «Одна истина, один мир, один пупок в центре наших животов». Для Нагаи и буддистов пупок – это не символ эгоцентризма, как в английском выражении «созерцание пупка». Это нечто полностью противоположное. Пупок – это напоминание о том, что тело и сама наша жизнь являются дарами от другого человека. Природа поместила это напоминание в самый центр тела, где мы постоянно его видим. Это символ любви, добра и героического самопожертвования наших матерей. Нагаи видел в матерях воплощение Бога и божественной благодати.

Он считал, что пупок возвращает нас к земле и основам, не позволяя преисполниться чувством собственной значимости, когда все идет хорошо. Он рассказывал о важном уроке, который получил, когда стал относиться к себе слишком серьезно. Он был в туалете. Как и у других бедняков, у него не было ни септика, ни настоящей туалетной бумаги. Он потянулся за клочком газеты – и ему попался листок с его собственной фотографией!

Нагаи нарисовал свинью с лихо закрученным хвостиком – теперь этот рисунок стал логотипом кондитерской фирмы в его родной префектуре Симанэ. Он нарисовал эту свинью на открытке, отправленной жертве атомной бомбардировки. Этот человек жалел себя, потому что оказался прикованным к постели и «бесполезным». Под рисунком свиньи Нагаи написал: «Хотя мы оба страдаем лучевой болезнью, не стоит удаляться от жизни, даже если мы позади всего, как хвостик свиньи! Даже хвостик играет свою роль». Через какое-то время тот человек ответил Нагаи: «Благодаря вашему письму я стал играть свою “хвостовую” роль в жизни. Мне помогают две собаки и тележка».

Иногда Нагаи позволял своим детям ночевать в Нёкодо рядом с ним. Однажды он проснулся среди ночи и услышал их тихое, мерное дыхание. Его охватила невыразимая радость. Схватив карандаш, он написал: «Мы живы! Мы живы! И нас ожидает целый новый день!» Чувствуя, что дни его жизни сочтены, он все чаще писал для своих детей. Он вспоминал, как Макото был совсем маленьким и с серьезным лицом стоял на похоронах дедушки, заменяя своего отца-солдата. Снег заметал печальную маленькую процессию, поднимающуюся на холм за старым домом под соломенной крышей. Макото было всего четыре, но Мидори с гордостью писала Нагаи, как малыш смахивал снежинки с лица и ускорял шаг, чтобы не отстать. «Макото, – писал Нагаи, – подъем на тот заснеженный холм – это символ нашей жизни в потерпевшей поражение Японии». В книге, которую он писал специально для детей, когда Макото было четырнадцать, а Каяно – восемь, он говорит:

«Скоро вы станете сиротами и волей-неволей в одиночестве пойдете по крутой и ухабистой дороге. Ваша христианская вера – это не лекарство от мучительной боли. Но могу сказать вам одно: ваш одинокий путь – это именно то, что уготовил Бог, особенно вам! Примите это и спрашивайте: как мне идти этим путем во славу Твою? Это не популярная психология, не хитроумный способ борьбы с депрессией. Нет, это единственно правильный ответ на загадку жизни. Когда вы счастливы, считайте и это промыслом Божиим – и в молитве просите Его сохранить это счастье во славу Его.

Болезнь и тяготы – это не знак того, что мы отдалились от Бога, что Он отверг нас. Посмотрите, как жили великие святые нашего времени – например, Тереза из Лизьё или Бернадетта Лурдская. Нет, мы не верим в Бога, который помогает своим любимчикам выигрывать в лотерею, а на остальных капризно не обращает внимания. Бог слишком велик, чтобы так поступать… Но на искреннюю молитву Он откликается всегда! Вы наверняка увидите больных, которые искренне молились и почувствовали себя лучше. Это не всегда чудо. Зачастую это естественный результат жизни в дарованном Им покое и благодати. Я мог бы чудесным образом излечиться от лейкемии, и это было бы хорошо. Если я и не излечусь, это тоже хорошо, и меня это не беспокоит. Беспокоит меня только одно: каковы Его планы на меня? Единственная жизнь, которая меня интересует, – это жизнь во славу Его… жизнь одним днем, поддерживаемая искренней молитвой.

Бог никогда не говорил, что вы должны совершать великие дела, чтобы ваша страна и человечество жили хорошо. Что бы тогда делали больные люди? Посмотрите, к примеру, на меня. Я постоянно нуждаюсь в помощи. Вряд ли вы назовете нас, больных и прикованных к постели, «полезными»! Но полезность – не главное. Наша жизнь драгоценна, если мы с благодарностью принимаем свое положение, определенное Божиим промыслом, и живем с любовью. Больной, который понимает это, будет жить настолько полной жизнью, что у него просто не останется времени на мрачные мысли о смерти.

Некоторых людей сбивает с толку “несправедливость” Божьего промысла. Почему кто-то рождается с низким IQ, инвалидностью, уродством, в бедности? Я не знаю, но могу заверить вас в одном: если все мы будем принимать себя и свое положение, как оно есть, то наступит день, когда мы увидим, как исполняется план Господа – и исполняется именно через нашу слабость… Наши достоинства и недостатки могут значительно различаться, но все мы равны в одном: каждый рожден во славу Божию. Мы рождены, чтобы познать, возлюбить и служить Ему здесь, на земле, и разделить жизнь вечную после смерти… Дети мои, вы не гении, и вам суждено тяжелое будущее. Это правда, но если вы примете важнейшее решение жить смиренно и в духе любви, то проживете плодотворную жизнь и будете счастливы.

Когда мы умрем, всем нам придется держать ответ за свою жизнь. Бога не будет интересовать, кем мы стали и чего добились. Важно только одно: как мы жили? Оценивать нас будут только так. Директор компании не сможет превзойти официанта, а жена рыбака окажется наравне с женой миллионера. Капитан будет ничем не лучше кока. Всех будут судить одной мерой: использовали ли мы свои таланты правильно и во славу Божию? Бедным тоже придется держать ответ, если они проигнорировали полученные ими таланты. Но если вы в полной мере использовали все, что вам дано, не будет разницы, были ли вы министром или обычным столяром, капитаном или стюардом».

Молодые люди из Хиросимы прислали в дар жителям Нагасаки цветы лотоса. Лотос – символ Хиросимы. Этот цветок занимает особое место в сердцах буддистов. Он растет и цветет на зловонных болотах, и поэтому его избрали символом исполненного сочувствия Будды, который будит добро и благо в самых черствых человеческих сердцах. Нагаи был глубоко тронут этим жестом и послал в Хиросиму христианский символ – белые розы из сада Нёкодо.

Роза – христианский символ любви, воплощение Девы Марии. Нагаи очень нравился старинный титул Богоматери – Мистическая Роза. И четки – «розарий» – получили свое название в честь «розового сада». Молитва Марии занимала важнейшее место в духовности тайных христиан Нагасаки, и ту же роль она играла для Нагаи. Хотя первая хижина Нагаи в разрушенном Ураками была практически пустой, он считал ее вполне прилично обставленной – «ведь в ней были Новый Завет, распятие и статуя Девы Марии». Все это было рядом с ним до самого конца. Незадолго до смерти в Нёкодо пришел протестантский фундаменталист. Статуя Девы Марии глубоко его оскорбила, и он стал сурово упрекать Нагаи в «языческом поклонении».

– Подождите, – остановил его Нагаи. Улыбка исчезла с его лица. Он помолчал, чтобы до гостя дошел истинный смысл его слов. – Полагаю, узость вашего толкования оскорбляет библейское учение относительно образов. Вы поклоняетесь образам собственного разума, образам искусственным, которые с легкостью превращаются в идолов. Легкость эта тем больше, что вы считаете свой подход истинно духовным!

Нагаи вспоминал собственный опыт и многовековой опыт христиан: молитва Марии ведет человека к самой сути Евангелия, делает его верным учеником Христа. Мы познаем древо по плодам его. Молитва Марии дает нам возможность познать плоды Духа Святого.

Тайные христиане пели народную песню: чтобы охотники за головами ни о чем не догадались, в ней была зашифрована мечта о том, как однажды Церковь вернется в Японию «на посланных святым отцом кораблях под парусами со знаком Марии». 14 мая 1949 года нунций Ватикана в Японии, архиепископ Фюрстенберг, приехал в Нёкодо и передал Нагаи послание и четки от папы Пия XII. Это было почти буквальное исполнение зашифрованной песни. Нагаи принял четки – и слезы потекли по его щекам. Четки эти всегда находились в его постели до самой смерти.