Более четырех последних лет жизни Нагаи каждый день писал по пять писем тем, кто писал ему. Люди приезжали к нему из Осаки, Токио и со всей Японии. Когда в 1946 году Нагаи оказался прикованным к постели, к нему стали приходить одинокие старики из Ураками.

– Сенсей (доктор), вам, наверное, одиноко. Я пришел немного поболтать…

Такие разговоры могли затянуться на несколько часов! Друзья говорили, что Нагаи никогда не проявлял раздражения, но в одной из книг он признается, как тяжело ему было, когда гости приходили в разгар работы над статьей или книгой. Количество гостей увеличивалось, и в конце концов беседы с ними стали занимать большую часть дня. Экспресс с севера прибывал в Нагасаки в 7:20 утра – и пассажиров на вокзале приветствовала мелодия из «Колокола Нагасаки». Эта песня стала неофициальным гимном города. К 7:40 люди с экспресса приходили к хижине Нагаи. Это происходило каждый день, и профессор привык завтракать и заканчивать гигиенические процедуры до этого времени. Единственным исключением был четверг, когда с причастием приходил священник из собора. Его сопровождал старый друг Нагаи, Ямада-сан, с маленьким колокольчиком. Посетителей стало так много, что Нагаи не хватало светлого времени суток для работы над статьями и книгами и приходилось работать ночами. В его дневнике сохранились такие записи: «Проснулся в час ночи. Чашка кофе – и писал до семи утра», «Около четырех утра я окончательно обессилел, заснул и проспал до завтрака». Только такой оптимист, как Нагаи, мог увидеть в бессоннице, сопровождающей болезнь, промысел Божий – так Он дал ему возможность продолжать работу.

Движение на улице, где был построен Нёкодо, стало очень оживленным. Хижина находилась в нескольких ярдах от автобусной остановки Нёкодо-маэ, и теперь мимо дома Нагаи проходило огромное множество пассажиров. Уединиться он мог, лишь задвинув тонкие двери сёдзи. Нагаи очень нравился приглушенный солнечный свет, пробивающийся сквозь сёдзи. Кто-то сравнил этот свет с неспешно льющейся мелодией фортепианного концерта Бетховена. Но красота никак не избавляла от шума! По вечерам, в холодную погоду или дождь, устанавливали ставни из стекла и дерева. Но чаще всего Нагаи жил практически на оживленной улице, куда выходил фасад его домика. Друг Нагаи, Катаока, описал такой случай. На экскурсии группа школьников проходила мимо Нёкодо, и учитель остановился, чтобы рассказать детям о выдающемся человеке, который жил в этом доме. Тонкие сёдзи не заглушали громкого голоса учителя. Казалось, он говорит прямо в Нёкодо! «Надо же, – подумал Нагаи, – я превратился в медведя в зоопарке! Кто-то должен научить этого учителя хорошим манерам. Но нет, подожди-ка. Я неправ! Если это нравится детям, я готов стать медведем в клетке».

Подобное притягивает подобное. 18 октября 1948 года был самым обычным осенним днем. На холмах за собором шелестели метелки судзуки, китайского тростника, более хрупкого восточного родственника пампасской травы. Повсюду цвела космея. Под безоблачным синим небом сверкал залив Нагасаки. Но Нагаи чувствовал себя ужасно. Он лежал на боку, обхватив ноющий живот обеими руками, и безучастно глядел на улицу. И тут перед домом появилась группа людей. Его внимание привлекла пожилая женщина, которую он сразу же узнал. Она была слепой и глухой, поэтому крепко держалась за руку своего секретаря и поводыря Полли. Но шла эта женщина решительно и уверенно, «как на уроке гимнастики» (позже так сказала маленькая Каяно). Фотографии Хелен Келлер Нагаи видел в газетах. В маленьком садике Нёкодо лежали традиционные для японского сада большие камни, и Нагаи крикнул:

– Осторожно, камни! Осторожно, камни!

Но Хелен Келлер уже стояла на пороге и, улыбаясь, протягивала ему руку. Нагаи скатился с матраса и на спине пополз по татами к гостье, чтобы пожать ей руку. Но он находился слишком низко, и две руки, так и не встретившись, повисли в воздухе, а Нагаи лежал на спине, словно беспомощный жук. «Синяя птица залетела в Нёкодо навестить меня, – писал он, – но я не смог дотянуться до ее трепещущего крылышка». Полли Томсон взяла руку Хелен Келлер и осторожно направила ее к руке Нагаи. «Теплый ток от ее руки прошел по всему моему измученному болезнью телу», – вспоминал Нагаи.

В полтора года от роду Хелен Келлер заболела и осталась абсолютно слепой и глухой. Благодаря героическим усилиям преданной учительницы Энн Салливан девочка научилась общаться. Энн и самой пришлось нелегко – ее родители, эмигранты, умерли, когда она была совсем маленькой, и она выживала как могла в бедном районе Бостона. Энн Салливан научила Хелен алфавиту прикосновения. Энн переводила ей лекции, и Хелен смогла четыре года учиться в Рэдклифф-колледже и блестяще его окончить. Ей было двадцать четыре года. Она решила посвятить свою жизнь помощи инвалидам. В «Энциклопедии Колльера» Хелен Келлер называли «одной из самых выдающихся женщин в истории».

В 1948 году, испытывая глубокое сочувствие к измученной войной, деморализованной Японии, Хелен Келлер решила приехать в эту страну и провела здесь два месяца. Ее визит произвел глубокое впечатление на японцев. Нагасаки был последним пунктом ее программы – на следующее утро она улетала в Соединенные Штаты. Когда она закончила свое выступление в городе, у нее осталось две просьбы. Ей хотелось помолиться в эпицентре атомного взрыва и встретиться в Нёкодо с доктором Нагаи. И вот она держала его руку!

Доктор Нагаи был глубоко тронут.

– Я чувствую, что две наши руки – это руки мистического Тела Христова, – сказал он.

Мисс Томсон перевела. Хелен улыбнулась и ответила:

– Так и есть, так и есть. Мое сердце переполняет любовь. Хотелось бы мне излить ее прямо здесь.

Перед уходом она сказала:

– У нас больше не будет возможности встретиться, но я уверена: наша встреча имеет особое, мистическое значение.

– Я буду с любовью вспоминать сегодняшнюю встречу, до нашей следующей встречи – на небесах.

Лицо Хелен озарила неземная улыбка – Нагаи запомнил ее на всю жизнь. Она пожала руку бабушки, потом Макото. Когда в ее руку вложили ручку Каяно и Хелен почувствовала, как мала эта девочка, слезы навернулись на ее глаза.

Нагаи посетил и еще один слепой гость, музыкант Митио Мияги. Он играл на кото, восточной цитре. Это традиционный японский музыкальный инструмент. Он представляет себой раму шести с половиной футов высотой, на которой натянуты тринадцать струн. Раму эту кладут на татами. Музыкант сидит над рамой на коленях в позе сэйдза и перебирает струны. Более 1200 лет назад на шестиструнном кото играли при китайском дворе. Митио Мияги считался величайшим мастером кото и композитором, а его полная слепота обостряла музыкальность исполнителя и в определенной степени восприимчивость слушателей. Митио Мияги трагически погиб – он потерял равновесие и упал с поезда. Но к этому времени он уже успел написать лучшие концерты для кото. Взаимопонимание между Мияги и Нагаи возникло сразу же, стоило музыканту переступить порог Нёкодо. Оба претерпели страшные удары судьбы, но сохранили живость ума и чувство юмора, глубоко трогавшее тех, кто стал свидетелем их встречи. Нагаи давно мучила извечная проблема: как может существовать любящий и всемогущий Бог, если в мире столько зла и боли? Он сумел решить эту проблему для себя, а встречи с такими людьми, как Хелен Келлер и Мияги, окончательно укрепили его в своей правоте.

Страдание, принятое с достоинством, очищает сердце человека, а окружающий мрак обостряет видение духа. После встреч с Келлер и Мияги Нагаи писал: «Тот, кто не страдал и не плакал, не может по-настоящему понять, что такое сочувствие, и не может утешить того, кто страдает. Тот, кто не плакал, не может осушить слезы другого человека. Тот, кто не бродил во тьме, не может помочь странникам найти дорогу. Тот, кто не смотрел в глаза зловещей смерти и не ощущал ее жаркого дыхания, не может помочь другому восстать из мертвых и заново ощутить радость жизни».

В маленьком музее близ Нёкодо можно увидеть три письма Хелен Келлер – два доктору и одно его маленькой дочери Каяно. Письма напечатала мисс Томсон, а Келлер, приложив огромные усилия, лично их подписала. В письме к Нагаи говорится: «Я с теплотой вспоминаю тот день, когда мы в Нагасаки пожали друг другу руки. Вы рассказали, что верите в поддерживающую силу Бога, способного обратить в добро катастрофу. Вы отважно использовали все возможности, описывая свой трагический опыт во имя научных исследований. Теперь у меня есть ваши книги – свидетельство торжества вашего духа над физическим страданием. Я испытываю благоговейное восхищение перед вами».

В десяти минутах ходьбы от парка Мира, разбитого в эпицентре атомного взрыва, находится популярный фотомагазин «Нагасаки Фото». Владелец магазина, шестидесятисемилетний Итару Такахара, коренной житель Нагасаки, хибакуся, то есть человек, получивший значительную дозу радиации после атомной бомбардировки. Он долгое время помогал доктору Нагаи, был репортером и освещал визит императора в Нагасаки в мае 1949 года. Для встречи с императором, пожелавшим увидеть святого ученого, Нагаи перевезли в университетскую больницу – ее посещение входило в программу визитов. Такахара уже освещал несколько поездок императора, поколебавших традиции. Император вышел из уединения, чтобы встретиться со своим народом. Подобные немыслимые ранее встречи должны были поднять дух деморализованной нации и стали личным вкладом императора в демократизацию Японии. Некогда милитаристы провозгласили его полубожеством, обитающим «над облаками», и простые смертные никогда не видели его лица. Теперь же император решил все изменить, показать подданным, что он – один из них, что он так же переживает поражение и испытывает тяготы, как и они. Император – невысокий, сутулый, близорукий – выглядел очень скромным и даже неловким. Оказавшись среди людей, он часто судорожно сжимал шляпу в руках, словно это была бейсбольная перчатка, но человеческие слабости монарха вызывали еще большее восхищение. Нагаи считал, что император сыграл важнейшую роль в переходе Японии от милитаризма к демократии.

Когда император пришел встретиться с Нагаи, Такахара находился у постели друга. Он заметил, что, в отличие от других визитов, рядом с Нагаи император чувствовал себя совершенно свободно. Он с улыбкой расспросил ученого о его книгах, проявил искреннее участие к его болезни, попросил доктора Кагеуру сделать для Нагаи все, что только доступно современной медицине. А потом император подмигнул пораженным детям Нагаи и сказал:

– Не забывайте о домашних заданиях и растите достойными японцами!

Дети с восторгом согласились. Император широко улыбнулся и одобрительно кивнул.

Нагаи был глубоко тронут теплотой и искренностью императора. Когда поэт-император прощался, Такахара заметил слезы в глазах поэта-ученого. Нагаи был глубоко убежден в значимости императора для народа такой традиционной страны, как Япония. «Император совершил паломничество в Нагасаки, – писал он. – Он прибыл, чтобы оплакать мертвых и поддержать раненых. Он сказал нам: “Граждане Нагасаки, вы много страдали, и мое сердце с вами. Но ваша жертва может стать краеугольным камнем для построения мира”». Эти слова показались Нагаи тем более убедительными, что император был одет гораздо скромнее своих сопровождающих, а в его взгляде отражались «сила и сочувствие человека, которому знакомы горячие слезы».

15 августа 1949 года отмечалось четырехсотлетие со дня высадки на японские берега первого христианского проповедника Франциска Ксаверия. Основные празднования проходили в Нагасаки. В качестве легата папы Пия XII в Японию прибыл австралийский кардинал Гилрой. Архиепископу Нагасаки Ямагути кардинал сказал, что хотел бы встретиться с кем-нибудь из жертв атомной бомбардировки и «поговорить с этим человеком, как брат с братом». Архиепископ предложил ему встретиться с Нагаи. Первый кардинал склонил голову и вошел в скромный домик Нёкодо. Нагаи рассказывает об этом в своей книге «Дорогое дитя» (Ичиго Йо), написанной специально для своих детей.

«Скажу вам, малыши, что кардинал – человек особенный. Он избирает папу и сам может стать папой. Но он, как сказал мне до его приезда архиепископ, захотел поговорить со мной, “как человек с человеком, как брат с братом”. И знаете что? Именно это я и почувствовал! Он вел себя так, словно мы давние друзья, без малейшего высокомерия и помпезности, без осознания собственной значимости. В его словах не было ни капли снисходительности. По японскому обычаю он пришел с подарками и преподнес мне свежевыловленного жирного угря и ветку со спелой мушмулой. Руки мои страшно исхудали, а он с нежностью и теплотой пожал мою правую ладонь! У него великолепное оксфордское произношение, поэтому мне было легко его понять.

Кардинал говорил о мировой борьбе добра со злом, о формировании двух лагерей – верующих и материалистов. Он сказал, что молитва необходима. Если больные переносят свою боль и болезнь с верой, это становится “жертвой” и молитвой. Я был глубоко тронут этими словами.

Моя книга, дорогие малыши, может показаться холодной и бездушной. Простому карандашу не под силу описать чувства, которые пробудил в моей душе этот человек. Я чувствовал себя младшим братом, беседующим с мудрым и добросердечным старшим. Объясню на примере. Вы знаете, как в марте первый теплый ветерок говорит нам, что суровая зима позади. Именно это я почувствовал при встрече с кардиналом. Мне захотелось выбежать на улицу и пригласить всех больных прийти и встретиться со старшим братом, который так убедительно говорил о смысле наших болезней и болей.

В конце встречи я попросил кардинала благословить меня. Как же все изменилось! Я увидел истинное достоинство, увидел святого римского кардинала. Он перекрестил меня и помолился, чтобы Господь благословил меня и моих малышей. Уверен, вы помните, как я рассказывал вам о лютнисте Рёсэе. Он был почти слепым, увечным, маленьким уродцем и жил на милостыню – переходил от дома к дому, играя на лютне. А потом он услышал, как Франциск Ксаверий проповедует Евангелие в Ямагути. Рёсэй стал истинным христианином, катехизатором, вступил в орден иезуитов и получил имя брата Лоренцо. Он написал первую христианскую книгу на японском языке Дотирина и часто встречался с тайко, военным правителем наших земель, чтобы разъяснить ему суть христианства. Рёсэй умер здесь, в Нагасаки, еще до того, как Хидэёси начал преследовать христиан. Помните, как Ксаверий, покидая Японию, в последний раз благословил Рёсэя? Когда кардинал Гилрой благословил меня, я почувствовал то же самое, что ощутил брат Лоренцо Рёсэй, когда его благословлял Ксаверий».

Северный ветер словно острым серпом снес зеленые свидетельства лета. Горные склоны запылали красным, желтым и охристым. Нагаи любил осень, время глубоких раздумий. Японские стихи об осени полны печали, потому что это время года всегда напоминает о быстротечности жизни. Иероглиф урэру, «плач», состоит из иероглифов «сердце» и «осень». Нагаи считал это очень правильным и драгоценным. Он часто писал о слезах. Слезы раскрывают глаза и открывают сердце боли других людей. Странствующий монах XVII века Басё, один из любимых поэтов Нагаи, прекрасно выразил это в хайку:

21 октября 1949 года Нёкодо посетил скрипач Александр Могилевский. Во время концертного турне по Японии он запросил и получил политическое убежище. И ему захотелось посетить Нёкодо и сыграть для Нагаи. Доктор был счастлив, но спросил, можно ли пригласить переживших атомную бомбардировку детей из начальной школы Ямадзато и детей из школы для слепых. Скрипач с радостью согласился. Когда он приехал, вокруг лежащего в постели Нагаи прямо на полу сидело множество детей. Могилевский прижал скрипку подбородком и принялся ее настраивать. Звуки хрупкого инструмента поразили маленьких детей. В разрушенном войной Ураками скрипка была редчайшей роскошью. Многие дети никогда не видели такого инструмента.

Скрипач настроил свой инструмент, поклонился Нагаи, потом поклонился детям. Дети, уже сидевшие в позе сэйдза, почтительно поклонились музыканту. И вдруг волшебные звуки Ave Maria Шуберта залили импровизированный концертный зал. Дети зачарованно слушали. На какое-то время они забыли о своей слепоте и ужасных келоидных рубцах. Музыка унесла их в мир красоты, добра и покоя. Хотя дети были совсем маленькими, сидели они очень тихо. Могилевский закончил, но никто не пошевелился. Он просто стоял, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Нагаи смотрел в потолок, наслаждаясь поразительным чувством освобождения от ограничений времени и пространства. С неохотой он нарушил тишину:

– Могилевски-сама, аригато годзаима-сита. Спасибо вам огромное!

Скрипач через переводчика Такэо Аояма ответил:

– Я часто выступал в великолепных концертных залах, но никогда еще не был так растроган при виде своих слушателей!