Маленькая дочь Нагаи, Каяно, была очень живой девочкой. Она подсознательно стремилась избавиться от тревоги и заполнить пустоту после гибели матери. Девочка очень любила отца – и это стало проблемой. Однажды доктор сказал пациенту:

– Послушайте, ей достаточно прибежать и прыгнуть на вас, и ваша селезенка разорвется. Вы же знаете, что это убьет вас. Научите ее быть более сдержанной!

Нагаи пришлось оградить свою постель в Нёкодо небольшим барьером. Однажды он задремал, а дочка на цыпочках пробралась к нему, наклонилась и потерлась щекой об его щеку. Нагаи проснулся, но не подал виду. Он услышал, как девочка шепчет:

– Ах! Милый запах папочки!

В книге Нагаи продолжает: «Вам может показаться, что у человека с лейкемией кровь стылая, но, когда я услышал этот тихий шепот, кровь моя вскипела. Я знал, что смерть моя близка. Мысленно я увидел, как маленькая Каяно возвращается домой с моих похорон полностью осиротевшая… и прижимается лицом к моему матрасу, чтобы в последний раз ощутить “запах папочки”».

Количество посетителей постоянно росло, и у Нагаи оставалось все меньше свободного времени. Люди читали его статьи, узнавали о нем и приходили к этому святому человеку со своими личными проблемами – за советом. Некоторые приезжали даже из Токио и более отдаленных мест. Многие не были христианами. Хотя целыми днями он был занят, но каждую ночь, около двух часов, просыпался в тревоге. Врачи давали ему два-три года жизни, и время это стремительно истекало. Как его смерть повлияет на детей? Он решил записать все, что хотел сказать детям, надеясь, что это поможет им, когда они вырастут и смогут понять. Эти его записи стали двумя бестселлерами. Расскажем о них вкратце, чтобы вы поняли, о чем думал сорокалетний Нагаи.

«Вы еще очень малы – и уже потеряли мать. Это невосполнимая потеря. Смерть отца не сравнится с потерей матери. После моей смерти вы останетесь сиротами, слабыми и одинокими. Вы будете плакать. Вы можете выплакать свои сердца, и это хорошо – если вы будете плакать перед своим Отцом Небесным. Мы знаем это от Его Сына. Я ощутил это на собственном опыте: “Блаженны плачущие, ибо они утешатся”. Пролейте слезы свои перед Ним, и Он их осушит. Все ответы вы найдете в Нагорной проповеди. Подняться на эту гору нелегко, придется пройти через туманы, дожди и снега. Но когда туманы и облака рассеются, перед вами откроется потрясающей красоты, покоя и любви вид! Да, вид вечных ценностей, которые придают смысл нашей жизни и нашей борьбе. А сейчас я могу оставить вам только эту хижину, Нёкодо. Ах! Но Иисус учит нас любить свое вечное “я”, а не материальные ценности. Да, каждый из нас – дитя Отца Небесного! И это придает нам огромную ценность. Вы понимаете, что в глазах Отца Небесного вы ценнее прекрасной яркой звезды, дарящей жизнь нашей Земле, дороже Солнца? Вы – дети Отца Небесного, как и все окружающие вас люди. Любите всех и верьте в промысел Божий – и вы обретете покой. Я попытался и могу с уверенностью сказать, что так и будет.

Я должен быть честен с вами, дети мои. Вы станете сиротами и испьете горькую чашу. Вам придется бороться с искушением обиды на школьных друзей, у которых будут и мать, и отец, с тонким соблазном холодно отгородиться от всех под влиянием ошибочного чувства независимости, с темным, мрачным неверием, называемым фатализмом. Не живите вслепую, поддавшись судьбе, живите осмысленно, с любовью, с осознанием личного промысла Отца Небесного. Он попросил нас троих испить горькую чашу. Это наш “путь” к покою и участию в Его великом плане – этот путь видел Иисус, когда говорил о лилиях в полях и ласточках, драгоценных в глазах Отца. Я – врач, и порой мне приходилось давать больным горькие лекарства. Я не говорил: “Бедный малыш, он так страдает! Давайте дадим ему сладкого сока!” Вы же понимаете меня, правда? Мы верим в великого Бога, Который не проливает дешевый сироп, но дарует нам очищающие, исцеляющие, питающие воды жизни. Иногда воды эти кажутся горькими, потому что вкус наш болен. Но будьте настойчивы! Он готовит нас к вечной жизни на небесах с Ним и нашими любимыми. Вы наверняка помните сказку о Синей птице счастья. Когда ваша мать умерла, Синяя птица улетела. И вам не найти свою Синюю птицу нигде – только на небесах».

В более поздней книге «Цепь четок» (Родзарио Но Кусари) Нагаи описывал, как вечер спускается над разрушенным Ураками. В хижинах загораются лампы, над примитивными очагами поднимается дымок. В такие минуты Нагаи ловил себя на мысли о Мидори. Он был так несчастен, что хотелось плакать. Но маленькая Каяно никогда не плакала! Он видел, как она в час, когда солнце садилось и сумерки сгущались, сидит в полном одиночестве, закусив нижнюю губу. Однажды в такую минуту пришла маленькая дочь его брата, Хадзимэ. Она только что проснулась после дневного сна и громко спрашивала:

– Где каа-тан [мамочка]?

– На небесах, – простодушно ответила Каяно.

В этот момент вошла жена Хадзимэ, и перепуганная малышка кинулась к ней с криком:

– Каа-тан!

Нагаи заметил, как омрачилось лицо Каяно. Она отошла к раздвижной двери и стояла там, рассеянно водя пальцем по раме. Жест, который так много значил для него.

Вокруг их домика по-прежнему валялись обломки и осколки черепицы. Нагаи видел, как Каяно много раз спотыкалась и разбивала колени. Она медленно стирала кровь пальчиками, но никогда не плакала. Однажды на нее набросилась чрезмерно игривая собака, и дочь в страхе вбежала в комнату Нагаи – но и тогда не заплакала, даже не захныкала. Нагаи беспокоился о ней, о дочери, которая не умела плакать. Ненависть ко Второй мировой войне и атомной бомбе становилась все более личной – и все более сильной. Об этом он написал в другой книге – Нагаи надеялся, что Каяно прочтет ее, став старше. «Наше детство было счастливым, потому что мы могли плакать. Мы знали, что, если заплачем, придет мама и утешит. После смерти твоей матери, Каяно, мне порой хотелось выплакать собственные глаза. Но взрослым нельзя – это можно только детям, у которых есть мать». Нагаи писал, как работал в сиротских приютах и заметил, что плачущих сирот высмеивают другие дети. И сироты учатся скрывать слезы. Нагаи пишет: «Тот, кто знает все ответы, сказал: “Блаженны плачущие, ибо они утешатся”. Ты всегда можешь плакать перед Ним, и твои слезы осушат».

У Нагаи были любимые ученые, которых он часто упоминал в своих книгах: Паскаль, Коперник, Мендель, Пастер, Ампер, Маркони. «Это были свободные люди, которые смотрели на мир со смирением и пониманием». Его беспокоили постоянные утверждения, что наука и вера – полные противоположности. Нагаи пишет: «Если прочесть все, что на самом деле говорили великие ученые, понимаешь, что это не так. Так заявляют социальные и литературные критики, у которые есть ручки, но нет пробирок». Чуть ниже он добавляет: «К изучению любой части Божественного творения следует подходить с глубоким уважением и определенным целомудрием. Истинный ученый, экспериментирующий в своей лаборатории, подобен монаху в келье. Да, эксперименты стали нашими молитвами!»

«Определенное целомудрие». Нагаи любил науку, особенно радиологию, науку об атомах и излучении, но любовь его была чистой. Доказательством тому стал его уход из университета и лаборатории. Он не испытывал обиды и с чистым сердцем простился с аудиториями, где так любил быть в центре внимания. Он и с Мидори простился, не испытывая обиды ни на американцев, ни на Бога. Да, ему было грустно, он плакал, но обиды не было. Это становится предельно ясно, когда читаешь его книги или воспоминания тех, кто близко его знал. Это был человек, который «заботился, но при этом все понимал».

Нагаи часто писал о звездах и созвездиях. Ему никогда не надоедало любоваться их красотой и восхищаться порядком и стабильностью, делавшими их незаменимыми друзьями древних путешественников по суше и морю. Еще одной его давней любовью были горы. Они непоколебимо стояли под осенними тайфунами, зимними снегами и летним зноем, охраняя свои величественные кедры и кипарисы. Нагаи всегда было спокойно в горах – там, где японский народ черпал великие духовные идеи. Фудзи, Якумо, Хиэй, Коя… Но одна гора занимала в его статьях и книгах особое, все более важное место. Это была гора Блаженств. В одной из книг он писал для собственных детей: «Будьте нищими духом и чистыми сердцем – возможно, это и не принесет вам денег, но подарит нечто более драгоценное, душевный покой». Он повторял детям эти слова, когда читатели осыпали его подарками, а он делил эти подарки со всем нищим пригородом.

Нагаи рассказывает об одном случае с шестилетней Каяно, который безмерно его порадовал. Девочка стала ходить в начальную школу Ямадзато, которая располагалась всего в ста ярдах от дома. Как-то днем она все не возвращалась, хотя уроки уже полчаса как закончились. Нагаи начал беспокоиться и тут услышал легкие детские шаги. Каяно появилась перед ним с чашей в руках. Она держала ее так осторожно, словно в ней горело драгоценное пламя, которое не должно угаснуть. Каяно стряхнула обувь, словно это что-то пустое, и шагнула на татами. Она не отрывала взгляда от чаши, пока не поставила ее на полку. Только после этого с облегчением шумно вздохнула. Заинтригованный отец спросил, что это такое. Девочка широко улыбнулась и объяснила. Нагаи вспоминал: «В тот день в школе всем выдали по чашке неведомого напитка – ананасового сока. Сок был таким вкусным, что, сделав глоток, она решила, что это будет полезно ее больному папе. Она сохранила его до конца уроков и осторожно понесла домой. На нее налетел мальчишка, и немного сока пролилось. Но больше она не потеряла ни капли». Когда Каяно торжественно вручила ему чашку с соком, на глаза Нагаи навернулись слезы.

Жизнь в хижине была очень тяжелой. Когда шел дождь, крыша протекала, а готовить на костре, разведенном на улице, становилось невозможно. Зимой в хижину залетал снег, да и от холодного северного ветра она не защищала. Голод был постоянным, хотя и незваным гостем за скромным столом семьи. Как-то вечером Нагаи поймал крысу. Зная, что мясо – источник белка, он освежевал и приготовил зверька. Ему стала понятна истина старинной японской пословицы: «Пустому животу любая еда вкусна». Но постепенно положение улучшалось, особенно когда плотники построили его новый дом, Нёкодо.

Оккупация Японии войсками под командованием генерала Макартура оказалась одной из самых мирных в мировой истории, и немалую роль в этом сыграла личная дружба генерала с императором. Реформы Макартура, направленные на внедрение демократии в стране, невозможность возврата к милитаризму и восстановление разрушенной экономики, получили полную поддержку японского народа. Но средства массовой информации по-прежнему подвергались строгой цензуре. Когда издатель принял рукопись «Колокола Нагасаки» и подал прошение о публикации, цензоры отказали. Американцам не хотелось вспоминать об атомной бомбе. Во всем мире люди стали задаваться вопросом: если нацистских и японских генералов казнили за военные преступления, почему никто не отвечает за преступления союзников, и в частности за атомную бомбардировку? Но в начале 1949 года разрешение все же было получено – при условии, что в книге равное количество страниц будет посвящено и атомной бомбардировке, и доказанным американским военным судом преступлениям японцев на Филиппинах. Нагаи согласился на это условие, и 1 апреля 1949 года его произведение увидело свет в таком сборнике.

«Колокол Нагасаки» сразу же обрел огромную популярность. Через год крупная кинокомпания Сётику начала снимать фильм, который посмотрела практически вся Япония. Японцы были психологически готовы к восприятию истории человека, который во время войны потерял все, но все же с надеждой и даже энтузиазмом смотрит в будущее. Очень многие пережили такую же трагедию, как и Нагаи. С момента начала войны в Китае в 1937 году и до капитуляции 15 августа 1945 года погибло 2 470 000 японцев – 1 672 000 военных, 289 000 гражданских лиц в Маньчжурии, Корее, на Окинаве и прочих местах, и 509 000 человек погибли в результате бомбежек японских городов. Два с половиной миллиона погибших! Практически все японцы потеряли родственников или друзей – не говоря уже о разрушенных домах, утраченном имуществе, отсутствии средств к существованию и тяжелых ранениях. Будущее представлялось мрачным. Моральный дух нации упал. Но в Японии был Нагаи, который с оптимизмом смотрел на жизнь, хотя потерял почти все.

Режиссер Хидэо Оба и актеры Масао Вакахара и Юмэдзи Цукиока приехали в Ураками, чтобы поговорить с прикованным к постели Нагаи. Им хотелось узнать больше об этом человеке и его жене Мидори, проникнуться его духом. Фильм получил название «Колокол Нагасаки». Хатиро Сато написал для картины одноименную песню, которая долгое время была главным хитом десятилетия и даже сегодня остается в популярных песенниках. Японцы – люди очень эмоциональные, и им близки слова Игнатия Лойолы о том, что слезы – это истинный талант. С такой точки зрения огромные толпы зрителей «Колокола Нагасаки» состояли из очень талантливых людей!

С 1945 года, времени окончания войны, и до своей смерти в 1951 году Нагаи написал двадцать книг, и многие из них стали бестселлерами. Среди них и «Размышления в Нёкодо» (Нёкодо Дзюхицу). Это очень печальная книга, в которой много говорится о мире и ядерной угрозе, что неудивительно, принимая во внимание, что писал ее Нагаи, когда в 1950 году началась война между Северной и Южной Кореей и на полуостров были введены войска ООН. Он и до 1950 года писал о войне и мире, но корейский конфликт показался ему серьезнейшим кризисом. Нагаи умер за полтора года до испытания водородной бомбы, после чего начались серьезные дискуссии об ядерном оружии. И все же он писал об огромных возможностях атомной энергии, не забывая о страшных последствиях ядерной войны. И нам стоит вспомнить его размышления по этому поводу.

Для Нагаи атомная энергия никогда не была шкатулкой Пандоры. Он считал вселенную благом, а атомную энергию – одним из ее даров, несущих свет и тепло. Наши дальние предки открыли секрет получения огня при помощи кремня и палочек. Атомная энергия стала «счастливым» прорывом в то время, когда нефтяные запасы начали истощаться. Но относиться к ней следует с такой же ответственностью и осторожностью, как и к огню, нефти, электричеству. Атомная энергия, таящая в себе огромную опасность, сделала жизнь людей рискованной и неопределенной. Но риск и неопределенность – постоянные спутники человечества на протяжении всей истории. Боль и риск закаляют нас, позволяя стать настоящими людьми, зрелыми, глубокими и способными на сочувствие.

Нагаи прекрасно осознавал, что главной причиной войны Японии с Америкой стало полное отсутствие нефти. Он считал, что атомная энергия может стать решением вечных энергетических проблем его страны. Он умер раньше, чем эта идея реализовалась, но вскоре на японских островах появилось множество атомных электростанций. Японцы осознают риск атомной энергетики, но также им понятно, что ситуация 1941 года, когда страна целиком зависела от импорта нефти, не менее рискованна.

До начала корейской войны в 1950 году Нагаи питал искреннюю надежду, что ужасные последствия атомной бомбардировки удержат великие державы от развязывания войны. Корейский конфликт разрушил эту иллюзию, став источником разочарования. Нагаи был так потрясен, что почувствовал себя обязанным написать еще одну книгу, хотя состояние его здоровья было просто ужасным. Несбиваемая высокая температура, раздувшаяся селезенка, давящая на сердце, не стихающие мучительные боли в костях – все это следствия прогрессирующей лейкемии.

Осознавая, что основной причиной корейской войны является противодействие Запада коммунизму, Нагаи начинает новую книгу с исторических фактов. На территориях, которые после Второй мировой войны были оккупированы армиями Советов и Китая, народные суды называли противников коммунизма «врагами человечества» и приговаривали к смертной казни, тюремному заключению или отправке в концлагеря. Оккупация Японии при Макартуре была совершенно иной. Япония была полностью разрушена. Страна безоговорочно капитулировала перед американской армией. Соединенные Штаты вложили в Японию огромные средства, с помощью чего удалось предотвратить голод зимой 1945–1946 годов и приступить к восстановлению экономики. Макартур понимал и принимал уникальную роль императора и старался с уважением относиться к укладу жизни японцев.

Нагаи прекрасно помнил толпы японцев, одурманенных фашистскими призывами, накануне войны на Тихом океане. Он испытывал глубокое отвращение к толпе, выкрикивавшей лозунги. Таких людей он считал поверхностными, пренебрегающими серьезной работой по осмыслению проблем, заставивших их собираться на демонстрации. Он с горечью писал о политиках и религиозных лидерах, которые бессовестно играли на желании обычных людей жить в мире. Мир во всем мире он считал самой благородной целью, но в то же время и самой трудной. Со стороны политиков и идеологов крайне безответственно обещать людям простые и дешевые решения.

Нагаи питал серьезные подозрения по отношению к «разгневанным» в движениях за мир. Он писал, что движения за мир жизненно необходимы, но только если состоят они из тех, чьи сердца действительно хотят мира. Он не принимал любые движения, «чисто политические» или идеологические, которым не знакомы справедливость, любовь и терпеливая, упорная работа. За криками на демонстрациях за мир часто скрываются «очень немиролюбивые сердца», писал он. Понятно, что слышать такие слова было приятно далеко не всем!

Во всем этом нет ничего примечательного, но Нагаи полагал, что практическим руководством к установлению мира во всем мире может служить Нагорная проповедь. Если человек христианин, писал он, он не будет требовать, чтобы коммунисты сложили свои серпы, прежде чем заключить с ними мир. Христианин придет безоружным и обнимет коммуниста, даже если существует опасность, что тот зарежет его своим серпом. Невыполнимо? Да, если только не начать молиться по-настоящему. Некоторые молитвы – это «чистое суеверие» или «подобие покупки лотерейного билета». Истинная молитва не имеет ничего общего со страшно трудными требованиями вроде «отшельничества в горах и аскетического образа жизни». Нет, молиться можно сразу же, как только научишься говорить с любящим Богом, источником всего сущего во вселенной. Нагаи писал, что все мы способны к созерцанию: «Это несложно. Именно так молятся дети перед Рождественским вертепом». Он цитировал Евангелие: «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам». Младенцы способны открыть для себя восхитительные источники созерцания, писал Нагаи, и все мы должны уподобиться им!

Евангелие призывает к созерцанию всех нас. Знаменитую книгу по христианскому созерцанию «Облако неведения» написал неизвестный английский монах XIV века. Название отсылает нас к Моисею, который поднялся на окутанную облаками гору Синай, чтобы встретить Бога и узнать откровение. В ядерной пустыне, во мраке грибовидного облака созерцание постиг Нагаи. Он писал: «Я шел с Богом по ядерной пустыне Ураками и постигал глубину Его любви». Для многих грибовидное облако было знаком отчаяния, предвестием конца. Вера Нагаи превратила его в облако нового Исхода, ведущего людей из научного рабства нового Египта. Только когда Иерусалим был разрушен и люди оказались в рабстве в Вавилоне, они познали красоту Сиона. Находясь в ядерной пустыне, Нагаи писал с верой Исайи: «Господь превратит опустевший [Иерусалим] в Эдем, а пустыню – в сад Яхве».

Специалист по японской философии дзен Уильям Джонстон оказал огромное влияние на диалог между буддистской Японией и (порой) христианским Западом. Особенно его интересовали буддистские и христианские молитвы. Джонстон считает, что Нагаи внес в эту область уникальный вклад. Он перевел первую популярную книгу Нагаи «Колокол Нагасаки» на английский. В предисловии он писал: «Нагаи ученый, Нагаи патриот, Нагаи гуманист стал Нагаи мистиком. Он – мистик мира нашего времени. В огромном количестве литературы об атомной бомбардировке он занимает особое, совершенно уникальное место… Он исповедует богословие, рожденное из страшных страданий и мучительного обращения сердца… Его слова любви даруют ему почетное место рядом… с великими пророками». Кощунственное грибовидное облако превратило его любимую женщину в горстку обуглившихся костей. Но его вера в Божественный промысел превратила зловещее пламя ядерного распада в таинственную колесницу Илии. И это прекрасно иллюстрируют две китайские картины, нарисованные им в Нёкодо. Сегодня их можно видеть в небольшом музее Нагаи, построенном за его маленьким домиком.

Первая картина изображает Деву Марию. Она явно вдохновлена картиной Мурильо, на которой Мария возносится на небеса на облаке. Вторая картина похожа на первую, но на ней на облаке стоит Мидори. Она одета не так красиво, как Мария – на ней мешковатые рабочие брюки монпэ и блуза: в них она была, когда над Ураками взорвалась атомная бомба. Есть и еще одно различие: Мидори стоит на грибообразном облаке.