Своим старым друзьям из Ураками, вернувшимся в родной город, Нагаи предложил построить для себя скромные хижины и направить все силы на восстановление больницы Святого Франциска, строительство сиротского приюта, школ и деревянной церкви рядом с развалинами собора. Отец Наката, занявший пост приходского священника после гибели отца Нисиды 9 августа, созвал общее собрание. Он сообщил, что человек, занимающийся выращиванием леса, готов пожертвовать материал на постройку новой церкви.
– Как истинные христиане мы должны расставить приоритеты. Давайте сначала построим церковь. Деревянной церкви будет достаточно, пока мы не сможем восстановить собор.
Предложение было принято, и все, кто был в силах, в том числе женщины и девочки, взялись за работу. Кто-то занимался рубкой деревьев и доставкой бревен с горы, другие пилили доски, а остальные под руководством Ямады, возглавлявшего плотницкую гильдию христиан Ураками, строили церковь. Эта церковь стала первым общественным зданием, построенным в разрушенном пригороде Нагасаки.
Нагаи снова стал преподавать радиологию в университете – факультеты временно разместились в трех соседних городах. Школа для девочек Дзунсин тоже переехала – в старые военные казармы в соседнем городе Омура. Нагаи написал для школы рождественскую пьесу и нарисовал декорации. В марте 1946 года директриса школы Дзунсин, сестра Эдзуми, попросила Нагаи выступить на очень печальной выпускной церемонии. Как только он поднялся на сцену, печаль в зале стала физически ощутимой. До 9 августа в школе училась 131 девочка, но сейчас их было всего 31. Все они потеряли подруг, а многие и родителей. Директриса с трудом держалась на ногах, многие монахини-учительницы были прикованы к постели – или лежали под соснами кладбища Акаги. Нагаи сказал то, что и должен был. Он говорил о смелости и вере.
– Все мы должны забыть о личном комфорте и работать ради того, чтобы наш город и наша нация вновь восстали из пепла.
Необычным в его речи был юмор, без чего он не мог обойтись. Нагаи не был пессимистом – он умел находить что-то хорошее в любой ситуации, и это всегда привлекало к нему людей. Когда он начал выступление в школе Дзунсин, в зале все плакали. Многие опустили головы, не в силах не думать о погибших подругах. Но когда Нагаи закончил, в зале звучал искренний смех.
Книгу «Колокол Нагасаки» он закончил в годовщину смерти Мидори, 9 августа 1946 года. Через три года книга стала бестселлером. По ней был снят популярнейший фильм. Но в 1946 году она никого не заинтересовала. Все крупные города Японии сильно пострадали от бомбардировок. Кто захочет, чтобы ему напоминали о жуткой судьбе жертв атомных бомбардировок? Отказ издателей не обескуражил Нагаи. Он начал две новые книги. Взялся за перевод ставшего классикой романа Брюса Маршалла «Мир, плоть и отец Смит» и одновременно писал книгу, в которой предельно откровенно открыл свою душу, «Что не проходит» (Хоробину Моно Во). Фактически это автобиография, написанная от третьего лица – себя Нагаи вывел под именем Рюкити. Это имя состоит из двух иероглифов, один из которых – его собственное имя, Такаси. Мидори выведена под именем Харуно, «весеннее поле».
В июле 1946 года Нагаи потерял сознание на вокзале Нагасаки. Его состояние резко ухудшилось. Количество белых кровяных телец на кубический миллиметр составило 180 000, а красных – 2 290 000. (Нормальные показатели – 5000–10 000 белых кровяных телец на кубический миллиметр и около 5 000 000 красных кровяных телец на кубический миллиметр.) Нагаи доставили в университетскую больницу, где его обследовали коллеги. Они заявили, что, если он не перейдет на постельный режим, это будет самоубийство. Состояние Нагаи ухудшалось. С ноября 1946 года и до смерти он был прикован к постели. На выпускном вечере в школе Дзунсин в 1946 году он сказал так: «Мы, жертвы атомной бомбардировки, не должны жалеть себя. Мы должны работать, и каждый должен делать все, что в его силах. Каждый из нас, даже самые больные, может что-то делать». Оказавшись прикованным к постели, он стал все больше времени посвящать писательству. Из-за увеличенной селезенки ему приходилось лежать на спине, поэтому он установил специальную доску над головой и писал карандашом – чернильная ручка оказалась бесполезной. У него появились пролежни, и это стало серьезной проблемой. Руки слабели, и приходилось писать все более мягкими карандашами.
Наконец-то пришел финансовый успех. Престижный женский журнал Суфу но Томо стал печатать перевод книги Брюса Маршалла, а затем и другие журналы стали обращаться к Нагаи с просьбой о статьях. Некоторым изданиям нечем было платить – и это было действительно так. Нагаи твердо верил в долг каждого японца бескорыстно трудиться ради восстановления разрушенной японской экономики – и соглашался писать для таких изданий бесплатно.
В 1947 году в Ураками вернулся родственник Мидори, плотник. Он построил для семьи Нагаи более достойное жилище. Хижина стала больше и лучше, но в ней все равно была лишь одна комната, где лежал прикованный к постели доктор и находились бабушка и двое детей. Здесь они проводили время, ели и спали. Площадь комнаты составляла шесть татами (один татами – это циновка 9×12 футов). Статьи стали приносить деньги, но Нагаи отказывался строить нормальный дом. Он твердил, что истинный гражданин и христианин не должен жить лучше своих сограждан в Ураками. Оставив деньги на самое необходимое, он жертвовал все остальное на восстановление больницы. Иногда деньги уходили на такие вещи, каких не одобрил бы человек менее поэтический. Нагаи получил значительную сумму от газеты Кюсю Таймс – в 1948 году он стал лауреатом их ежегодной премии. Хотя и он сам, и весь Ураками продолжали жить в бедности, он потратил значительную часть премии на покупку и высадку тысячи вишневых деревьев. Сакуры высадили вокруг руин собора, в школьных дворах и вдоль улиц. Похоже, все жители Ураками в душе были поэтами, поскольку никаких сведений о том, что это кому-то не понравилось, не сохранилось.
В декабре 1947 года Общество святого Винсента де Поля вызвало отца Накату.
– Мы многим обязаны доктору Нагаи, – сказали ему. – Мы просто должны построить ему достойный дом, где он может работать в тишине и покое, как и подобает писателю.
Священник согласился, и Нагаи сообщили, что все решено. От него требуется лишь одно – рассказать, каким он видит идеальный дом для себя и своей семьи. У Нагаи был младший брат, Хадзимэ. До призыва он женился и стал работать в университете в Маньчжурии. После бомбардировки Хиросимы Маньчжурию атаковали русские, Хадзимэ попал в плен и оказался в одном из сибирских лагерей. Его жена и трое детей вернулись в Японию – все их имущество помещалось в одном рюкзаке. Жили они у родственников. В начале 1948 года Хадзимэ вернулся в Японию и искал дом для семьи, но денег у него совсем не было. Нагаи решил, что, если немного расширить хижину, Хадзимэ с семьей сможет жить с ними. И он согласился с предложением общества. Нагаи нарисовал эскиз идеального дома: одна комната шесть с половиной на шесть с половиной футов! Он выбрал такой дом, потому что высоко чтил древние традиции Востока. Хижина играла главную роль в его жизни, и мы должны это разъяснить.
На Востоке давно осознали, как важно и даже необходимо некоторым зрелым людям жить в одиночестве, в молитвенной, аскетичной атмосфере. Эти люди – отшельники, но отшельники, всегда готовые выслушать, дать совет и помолиться о занятых делами светских мирянах. Этот идеал пришел в Японию с буддизмом в VI веке н. э. и укрепился в литературе. Так, например, в «Истории Хэйкэ» описывается подобная жизнь вдовствующей императрицы Кэнреи-мон-ин в 1185 году. Она жила в одиночестве в Охаре, в хижине площадью 10 квадратных футов. В XIII веке самым знаменитым из паломников-отшельников был Камо-но Тёмэй. Его «Записки из кельи» – истинная жемчужина, одна из самых важных книг японской литературы. В том же XIII веке в дзен-буддистских монастырях сложились общины монахов, которые жили вместе, но большую часть времени проводили, медитируя в одиночестве, как отшельники. Миряне приходили за духовными наставлениями и даже за советами чисто светскими. Монастыри оказывали сильнейшее влияние на японское искусство, культуру и историю. Монахи превратили приготовление зеленого чая в духовную дисциплину, и практика эта распространилась и в светском мире тоже. Поначалу этот «путь» ценили знать и самураи, а позже и самые обычные люди. Строились специальные чайные домики, очень скромные и простые – по образцу десятифутовой хижины отшельника Камо-но. Такие домики и сегодня стоят по всей Японии. Здесь бизнесмены и домохозяйки собираются, чтобы провести час в атмосфере ва-кэй-сэй-дзяку – покоя, взаимного уважения, душевной чистоты и уединения.
В XVI веке барон-христианин Такаяма построил такой чайный домик в качестве личной часовни: чайная церемония служила подготовкой к молитве. Здесь он успокаивался душой и разумом, забывал о государственных делах и «превращался в дитятю», чтобы погрузиться в Евангелие. Нагаи всегда восхищался Такаямой – как и барон, он вносил в христианство элементы японской культуры. Он попросил плотников Ураками построить ему дом, подобный чайным домикам отшельников. Площадь дома составляла два татами (один татами – 6×3 фута; этого достаточно для сна). Один татами предназначался для него, другой для его маленьких детей, если они решат с ним заночевать. А так они продолжали жить с бабушкой и семьей дяди поблизости. Плотники установили вдоль западной стены узкую скамью, где посетители могли сидеть и беседовать с Нагаи. Обстановка домика была предельно аскетичной: электрическая лампочка под потолком, полки для книг, Библии и материалов для писательской работы, распятие и статуя Марии-сама.
Хижина отшельника должна иметь имя. Нагаи назвал свой домик Нёкодо. До означает «святилище», ко – «сам», нё – «так же, как». Типичный пример так любимой японцами многозначительности в стиле хайку. Друзья-христиане сразу же увидели в этом названии отсылку к евангельской заповеди возлюбить других, «как самого себя». Но Нагаи говорил, что выбрал название в благодарность бескорыстным плотникам, построившим его домик, поскольку они были полны истинно евангельской любви.
Хижина не обеспечивала ни малейшего комфорта. В Нагасаки царила удушающая жара, но у Нагаи не было электрического вентилятора. Летом домик осаждали комары, а зимой раздвижные двери не защищали от ледяных сибирских ветров. В своих книгах Нагаи ни слова не говорит об этих неудобствах – только о том, как ему посчастливилось иметь такой чудесный домик. Он очень красноречиво описывает все его достоинства: «У меня есть даже сад, разбитый профессором Катаокой. Посмотрите только на эти розы!» Нагаи очень любил розы – древний христианский символ любви. Ему страшно нравилось узнавать о новых сортах и читать их описания.
В Нёкодо он перебрался весной 1948 года. Нагаи сильно похудел, но живот у него раздулся из-за увеличенной селезенки. В то время много писали о Ганди. Японский народ питал к этому выдающемуся человеку глубокое уважение и любовь. Ганди тоже вел жизнь полузатворника, простившись с женой, родными и домом и перебравшись в маленькую комнатку в Нью-Дели. Японские газеты часто писали о человеке в набедренной повязке, который разделил все, что имел, с бедняками Индии. В январе 1948 года Ганди был убит, и тогда Нагаи стали называть «Ганди из Нёкодо».
Такое имя было не просто журналистским приемом, но абсолютно соответствующим истине. Хижины отшельников – и чайные домики, и Нёкодо Нагаи – восходят к индийской сутре Юима. В этом фрагменте священного буддистского текста рассказывается притча об убогой хижине: легче всего постичь Сверхъестественное, если уподобить сердце свое хижине, где нет ничего, кроме самого необходимого.