Чудесное исцеление Нагаи произошло 5 октября. К этому времени государство направило в Нагасаки бригады медиков, и коллеги Нагаи смогли вернуться домой. Нагаи долго скорбел. Он молился о Мидори и всех, кто погиб в университетской больнице. В это время он соблюдал старинную восточную традицию – не стриг волосы, не брился и вел аскетический образ жизни. Он вернулся в Ураками и занялся проблемой остаточной радиации. У него не было инструментов, но, обнаружив живых муравьев и дождевых червей, он понял, что осенние дожди смыли радиоактивную пыль. Слухи о том, что на этом месте не будет ничего живого семьдесят лет, оказались ошибочными. Нужно возвращаться к работе, как это делают муравьи! С помощью друзей он построил маленькую хижину, прислонив обугленные балки к сохранившейся каменной стене своего дома и покрыв крышу обгоревшим железом. Дети захотели жить с отцом и приехали вместе с бабушкой. Восемь тысяч католиков погибло в Ураками, но многие в момент атомной бомбардировки находились за пределами города или за пределами Японии. Нагаи обратился к ним с просьбой о помощи, и многие откликнулись. Рядом с его хижиной появились новые. Выжившие сотрудники университета планировали его восстановление, и Нагаи энергично включился в работу.

Нагаи поселился там, где погибла Мидори и восемь тысяч христиан, «чтобы постичь смысл произошедшего». Некоторые считали атомную бомбу небесным наказанием, тэнбацу. В этот период епископ объявил о намерении провести мессу под открытым небом в память о погибших. Он попросил Нагаи выступить от имени мирян. Нагаи еще сильнее задумался над смыслом атомной бомбардировки. Размышления о двух событиях привели его к поразительному выводу. Сестра Косаса и другие сотрудники радиологического отделения слышали, как в полночь после атомной бомбардировки женские голоса пели латинские гимны. Они были слишком измучены, чтобы задуматься об этом, но на следующее утро, занимаясь поисками пострадавших, обнаружили почти обнаженные тела двадцати семи монахинь из монастыря Дзёсеи. Монастырь был разрушен взрывом, часть монахинь убита, часть же получила сильнейшие ожоги. Уцелевшие монахини умерли в муках возле небольшого ручья, но в момент смерти они пели гимны!

Другой случай был связан с девочками из школы Дзунсин, где преподавали Мидори и монахини, хорошо знакомые Нагаи. Когда налеты усилились, директриса школы, сестра Эдзуми, велела, чтобы девочки каждый день пели гимн, моля Бога о защите. Гимн начинался словами: «Пресвятая Матерь Божия Мария! Предаюсь тебе телом, душой и духом». В самые мрачные дни 1945 года девочки пели этот гимн с большим чувством. Утром 9 августа многие из них работали на заводах в Токицу и Мичино. Некоторые погибли мгновенно, кто-то пострадал от обломков и осколков. Многие получили сильнейшие ожоги от инфракрасного излучения и страдали от страшной жажды, характерной для жертв атомной бомбардировки. В последующие дни и недели Нагаи много раз слышал о небольших группах девочек из школы Дзунсин, которые собирались в полях, небольших хижинах или у реки. Многие сильно пострадали и должны были умереть в ближайшие дни, но все они поддерживали друг друга и пели гимн Деве Марии.

Нагаи сидел на груде обломков посреди разрушенного собора и думал о выступлении. В сумерках обугленные балки, лежавшие крест-накрест, напоминали ветви сливы зимой – черные, как дождь и солнце 9 августа, как солнце из книги Откровения! Он смотрел на разрушенный алтарь… Агнец на заклании! За Агнцем Откровения повсюду следовали «поющие девы в белых одеждах». Неожиданно видение стало очень четким. Монахини из Дзёсеи и девочки из школы Дзунсин умерли с «новой песней», которую им открыл Агнец. Это была песнь искупительного страдания и смерти. Жертва Голгофы придала смысл и красоту жертве Нагасаки. Нагаи взялся за карандаш и написал танка:

23 ноября 1945 года Нагаи знал, что сказать перевязанным, хромающим, обожженным и потерявшим силу духа католикам, собравшимся вокруг разрушенного собора, чтобы отслужить мессу по погибшим. Когда пришла его очередь, он поднялся пошатываясь. Осунувшимся лицом, нестрижеными волосами и бородой он напоминал сейчас сэннина, горного шамана. Нагаи поклонился священникам, потом прихожанам и сказал:

– Утром 9 августа в императорском штабе в Токио собрался Высший военный совет. Они решали, должна ли Япония сдаться или продолжить войну. В этот момент мир стоял на перепутье. Нужно было принять решение… мир или продолжение жестокого кровопролития и бойни.

А в 11.02 над нашим городом взорвалась атомная бомба. В мгновение ока восемь тысяч христиан были призваны к Богу. За несколько часов огонь превратил в пепел наше святое место.

В полночь собор был охвачен пламенем. И в это самое время в императорском дворце его величество император принял священное решение прекратить войну. 15 августа был издан указ, положивший конец войне. Весь мир увидел свет мира. 15 августа – день Успения Девы Марии. Очень важно, что собор Ураками был посвящен именно ей. Мы должны спросить: было ли такое совпадение событий – окончание войны и праздник Девы Марии – случайным? Или это таинственный Божий промысел?

Я слышал, что атомная бомба… предназначалась другому городу. Густая облачность сделала бомбардировку невозможной, и американский самолет направился к вторичной цели, Нагасаки. А потом возникла чисто механическая проблема, и бомбу сбросили севернее, чем планировалось, – и она взорвалась прямо над собором… Я верю, что наш пригород был избран не американским экипажем. Божий промысел избрал Ураками – и бомба взорвалась прямо над нашими домами. Разве в этом нет глубинной связи между разрушением Нагасаки и окончанием войны? Разве не Нагасаки оказался избранной жертвой, чистым агнцем, сожженным на жертвенном алтаре во искупление грехов всех наций во время Второй мировой войны?

В своей речи Нагаи использовал японское слово хансай, то есть библейское жертвоприношение – всесожжение. Ярость некоторых прихожан прекрасно передал известный режиссер Кэйсукэ Киносита в фильме о жизни Нагаи «Дети Нагасаки». Некоторые вскочили и возмущенно кричали, что Нагаи не должен благочестивыми словами маскировать жестокость, совершенную по отношению к их семьям! Нагаи не проявлял ни гнева, ни удивления. Пройдя через темную долину, в которой находились эти люди, он понимал их негодование. И он продолжал – спокойно и уверенно. В полной тишине.

– Мы – наследники греха Адама… греха Каина. Каин убил брата своего. Но мы забыли, что все мы – чада Божии. Мы обратились к идолам и забыли о любви. Мы ненавидим друг друга, убиваем друг друга, радостно убиваем! Наконец жуткий конфликт подошел к концу, но одного лишь раскаяния для мира было недостаточно… Нам пришлось принести колоссальную жертву… Города были разрушены до основания, но даже этого оказалось недостаточно… Хватило лишь хансай в Нагасаки. В этот момент Бог вдохновил императора на священный указ, положивший конец войне. Христиане Нагасаки хранили веру в течение трех веков гонений. Во время этой войны они неустанно молились о вечном мире. Они и стали чистым агнцем, принесенным в жертву хансай на алтаре Его… чтобы многие миллионы жизней были спасены.

Нагаи обратился к поэзии Всенощного бдения, когда в предрассветном сумраке зажигается высокая пасхальная свеча. Эта церемония каждый год проходила в соборе.

– Как благородно и великолепно было всесожжение 9 августа, когда пламя взметнулось над крышей собора, рассеяло мрак и принесло свет мира. Во глубине нашей скорби мы смогли разглядеть нечто прекрасное, чистое и возвышенное!

В заключение Нагаи вспомнил гору Блаженств и холм в виде черепа близ Иерусалима:

– Блаженны плачущие; ибо они утешатся. Мы должны пройти путь искупления… высмеиваемые, бичуемые, наказуемые за наши преступления, обливающиеся кровью и потом. Но мы должны обратить взгляды свои к Иисусу, несущему Крест свой на Голгофу… Бог дал; Бог взял. Благословенно имя Господа. Да возблагодарим мы Господа, что Он избрал для всесожжения Нагасаки! Будем благодарны за то, что эта жертва даровала всей земле мир, а Японии свободу вероисповедания!

Когда Нагаи закончил и сел на место, царила полная тишина. Его способность увидеть Божий промысел даже в ужасах 9 августа глубоко повлияла на прихожан. Когда эта речь была напечатана в книгах Нагаи, она оказала огромное воздействие даже на тех жителей Нагасаки и всей Японии, которые не были христианами.

Нагаи продолжал жить в своей маленькой хижине, не защищавшей ни от ветра, ни от дождя, ни от снега. Медики давали ему от силы два-три года жизни. Ему нужно было думать о детях: дочке было четыре года, а сыну – десять. Нагаи был твердо намерен провести с ними как можно больше времени. Ему хотелось «научить их самостоятельности». В стране, где экономика была разрушена страшной войной, выжить могли только самостоятельные. Скромная хижина должна была стать для детей классом. Нагаи рассказал о своих планах бабушке, и она, все еще не в силах справиться с горем, просто согласилась. Первой кухней их стал костер под открытым небом, кухонной утварью – железная кастрюля без ручек и треснувший глиняный горшок.

Откуда-то появились двое родственников. Чтобы хижина могла вместить шесть человек, по ночам им приходилось укладываться валетом: голова на север, другая на юг и так далее. Кроме того, у них было всего одно одеяло, и такой прием сохранял тепло. В результате бомбардировки они лишились большей части одежды и постельного белья. Пришла зима, а вместе с ней дожди и снег, но никто из обитателей хижины даже не простудился. Нагаи считал, что это неожиданный благотворный результат радиации. Он отметил, что подвергнувшаяся облучению пшеница всходила очень быстро. Начала пробиваться и кукуруза, но початков на ней не было. Ипомея быстро зазеленела после бомбардировки, но цветки оказались мелкими, а листья деформированными. Зелень пышно росла, сладкий картофель всходил мгновенно, но урожая не давал.

Профессор Суэцугу, который возглавил радиологический факультет в престижном университете Киото, приехал навестить старого друга и коллегу. К этому времени Нагаи занял его пост – стал деканом в Нагасаки. Нагаи смог принять его только в своей хижине. Любой культурный японский домовладелец встречает гостей в комнате с токонома. Токонома – это высокая, но неглубокая ниша над слегка приподнятым пьедесталом. Нишу окаймляет кипарисовая балка – ее не окрашивают, чтобы подчеркнуть естественную красоту дерева. В нише обычно помещают свиток с каллиграфической надписью или коротким стихотворением из классической китайской литературы. В крохотной хижине Нагаи не было пола, не говоря уже о токонома, но Суэцугу взял кисть и на полоске белой бумаги написал классический китайский стих: Му ити буцу докоро му дзин дзо! Нет здесь ничего, но это бесценное сокровище! Нагаи был глубоко тронут. Именно об этом он твердил своим детям. Он повесил стих на стену, и этот маленький листок значил для него больше, чем прекрасная токонома и классические свитки в их старом доме.

В соседнем колодце набирал воду старик. После бомбардировки колодец почти засыпало, и ему приходилось опускать ведро чуть ли не до дна, чтобы достать хоть немного воды.

– Посмотри, сын, – сказал Нагаи Макото. – Такова и наша жизнь. Мы черпаем с самого дна. Нам нужно начать почти с нуля и заложить основы во мраке. Но с терпением и верой нам это по силам, сынок. Бог с нами.

Чуть позже Нагаи встретил своего молодого знакомца, бесцельно смотревшего на ядерную пустыню. Он был одним из самых юных членов Общества святого Винсента де Поля, но несколько лет назад его призвали на службу во флот. Войну он закончил в джунглях на южных островах Тихого океана. Их отряд сражался, не имея ни продовольствия, ни лекарств. Трясясь от малярии, он напрягал все силы, чтобы не лечь в грязь и не погрузиться в блаженное бессознательное состояние. Мысль о родителях не позволяла ему так поступить. Но, вернувшись в Ураками, он узнал, что родители его погибли 9 августа.

Молодой человек, сидевший на черном камне близ места, где находился его дом, внезапно упал на землю и разрыдался, как дитя. Нагаи, давно наблюдавший за ним, подошел и обнял его, не говоря ни слова. Плечи юноши замерли, и измученный бывший солдат сказал:

– В джунглях я прошел через ад, но продолжал жить ради них. Они мертвы, и все мои муки не имеют смысла! Я хочу уйти отсюда, уйти очень далеко, чтобы ничто больше не напоминало мне об Ураками!

– Понимаю, – кивнул Нагаи. – Можно уйти и забыть… Но если остаться… Если ты останешься в Ураками и построишь хижину наподобие нашей, ты сохранишь их имена, а твои страдания обретут глубокий смысл.

Юноша остался и построил хижину на месте своего старого дома. Через год он низко поклонился Нагаи, знакомя его со своей невестой.

Найти перо и чернила было трудно, и Нагаи начал писать свою первую книгу карандашом. Это был медицинский отчет о его собственном состоянии, и это были наблюдения за жертвами атомной бомбардировки в течение месяца после 9 августа. Он хотел оставить миру первый научный рассказ о влиянии атомной бомбардировки, чтобы врачи поняли, как лечить несчастных жителей Нагасаки и Хиросимы. У Нагаи было большое преимущество: он был специалистом по радиации и сам получил двойную дозу облучения. Его книга внесла огромный вклад в развитие медицинской радиологии.

Друзья не раз предлагали Нагаи найти жену среди овдовевших женщин. Жена могла бы помогать ему и детям. Нагаи серьезно раздумывал над этими предложениями, но в конце концов отказался. Свой отказ он объяснял так: «Ребенку очень тяжело терять мать, гораздо тяжелее, чем отца. У моих детей чудесные воспоминания о Мидори. Если в их жизни появится мачеха, они окончательно запутаются». Были у него и личные соображения. Дети, особенно дочка, были очень похожи на мать. Нагаи писал, что, пока Каяно рядом, он никогда не сможет забыть Мидори и найти себе другую жену.

Нагаи решил, что Японии нужна популярная книга об атомной бомбардировке. Идея и название возникли в сочельник 1945 года, когда у него гостил друг, Ичитаро Ямада. До бомбардировки у собора Ураками было две колокольни с куполами и двумя большими колоколами. После взрыва купол северной (левой) башни отшвырнуло на много футов прочь. Часть его можно видеть и сейчас – она врезалась в берег небольшого ручья за собором. Колокол треснул и не подлежал восстановлению. А южный купол вместе с колоколом рухнул и был засыпан тоннами кирпича, обломков, цемента, обугленного дерева и пепла.

Когда была сброшена бомба, Ямада служил на соседнем острове. Он срочно вернулся в Ураками и узнал, что огонь сжег дотла его жену, пятерых детей и родителей. В отчаянии он кинулся к своему другу Нагаи. Ему нужно было на кого-то выплеснуть гнев. Нагаи выслушал Ямаду, а потом Ямада выслушал Нагаи. Ямада понимал, что смерть Мидори стала для Нагаи тяжелым ударом. Нагаи сказал, что для человека, верующего в Евангелие, единственный способ пережить трагедию – это увидеть в атомной бомбардировке Божий промысел, который всегда превращает зло в добро. Имя Ямада означает «поле в горах».

– Давай поднимемся на гору Блаженств вместе, – с улыбкой сказал Нагаи.

Раздавленный горем Ямада стал учеником Нагаи. Когда пришел декабрь, они решили откопать погребенный под развалинами колокол. Ямада отправился на разбор завалов вместе с несколькими молодыми людьми. Днем 24 декабря они увидели вершину колокола. После обеда Нагаи с четками в руках прочел молитву. А затем они вновь взялись за работу и расчистили весь колокол. Трещин в нем не было. Ямада соорудил блок и сумел приподнять колокол – колокол зазвучал. Им удалось надежно закрепить колокол на треноге из кипарисовых балок. Около шести вечера они решили прозвонить «Анжелюс».

Нагаи, Ямада и их помощники не знали, сможет ли звонить этот колокол, поэтому не стали ничего рассказывать христианам Ураками. В это самое время все сидели в своих скромных хижинах за скудной трапезой. Их ждала унылая месса в сгоревшем здании больницы Святого Франциска. И вдруг в зимней темноте произошло настоящее чудо. Ностальгический «Анжелюс»! Высоких зданий в Ураками не осталось, и колокол звучал громко и свободно. Всем показалось, что собор восстал из пепла, чтобы возвестить рождение Христа. Они слушали в почтительном изумлении, как волхвы, услышавшие с темных небес над Вифлеемом благую весть. В ту ночь родилось название книги Нагаи – «Колокол Нагасаки». Смысл его был в том, что даже атомной бомбе не под силу заглушить колокола Господа.

Бумаги было мало, места для работы над книгой еще меньше, но книга постепенно рождалась. Работая над ней, Нагаи стал понимать, что его устами говорят семьдесят две тысячи погибших в Нагасаки и оставленные ими сироты, вдовы и вдовцы. Книга являла собой объективный научный рассказ об атомной бомбардировке, но Нагаи написал ее популярным, доступным каждому языком. В ней немало простых, но очень трогательных историй. «Сейчас ночь, и я лежу в постели в хижине, держа на руках четырехлетнюю Каяно. Она почти заснула, но инстинктивно тянется под мою рубашку и цепляется за сосок. Вздрогнув, она понимает, что это не материнская грудь, что ее мать исчезла. Она неожиданно просыпается и плачет».

В других книгах Нагаи более глубоко рассматривает сложный вопрос атомной энергии. А в «Колоколе» он просто ставит вопрос: «Атомная энергия – это тайна, помещенная Господом в нашу вселенную. Ученые раскрыли эту тайну. Станет ли для нашей цивилизации это открытие величайшим скачком вперед или уничтожит нашу землю? Является ли атомная энергия ключом к выживанию или к полному уничтожению? Я понял, что единственное руководство к использованию этого ключа – истинная религия».

Истинная религия? Но как ее найти? Нагаи рассказывает, как он и небольшая община Ураками сумели обрести надежду посреди ядерной пустыни. В конце книги он пишет, как звук колокола разносится над засыпанным пеплом пригородом Нагасаки, а он сам вместе с детьми опускается на колени и молится. Несмотря на нищету и утраты, они знают, что Бог – это любовь, что страдания и желание сохранить любовь принесут плоды. «Люди без такого понимания гибнут». Нагаи понял, что понимание дарит ему молитва. Истинный японец Нагаи, потомок самураев, ценитель классики Дальнего Востока, постиг идею истинного француза Паскаля. Конечно, их роднила любовь к науке и литературе, но превыше всего была их вера в силу молитвы.

Единство их лучше всего выражено в псалме 35: «У Тебя источник жизни; во свете Твоем мы видим свет».