Через день после бомбардировки бабушка Морияма отправилась в Ураками и собрала часть останков Мидори в небольшой металлический ящичек. Она сказала Макото, что он не должен туда заглядывать, но ее благоговение и постоянные слезы пробудили в мальчике подозрения. Когда бабушка отлучилась, он тайком подобрался к ящичку и дрожа открыл его. Он сразу же понял, что это кости матери.
Через несколько дней, когда мальчик с бабушкой молча сидели за скудной трапезой, раздвижная дверь открылась. Они не сразу узнали истощенного, небритого мужчину, стоявшего на пороге. Окровавленная повязка закрывала его голову, грязная одежда превратилась в лохмотья. Когда он вошел и попытался подхватить на руки маленькую Каяно, девочка завизжала и в страхе спряталась за спину бабушки. Возвращение домой было печальным.
Вскоре Нагаи узнал, что многих жертв атомной бомбардировки доставили в эту прохладную горную долину с чистой рекой и минеральными источниками, которые, как говорили, помогали от ожогов. Кого-то привезли, кто-то сумел добраться сюда самостоятельно. Местные крестьяне проявили удивительную щедрость и широту души. Они приняли этих несчастных. Сосед бабушки Мориямы, Таками-сан, принял у себя более сотни человек. Многие буквально умирали, но другим, кто был ранен осколками стекла и бетона или щепками, можно было помочь. На следующий день к Нагаи прибыла небольшая группа сотрудников рентгенологического отделения. Было решено развернуть здесь мобильный медицинский пункт. К сожалению, лекарств и инструментов не хватало. Медики прибывали рано утром и лечили людей по всей долине. Они вытаскивали щепки и осколки, обрабатывали гноящиеся раны. Минеральная вода источников действительно помогала от ожогов, но лучевая болезнь ей не поддавалась. Пациентов было слишком много, и домой медики возвращались глубокой ночью.
Но даже в этой трагедии было нечто прекрасное. Горожанин Нагаи буквально впитывал «аромат летних трав и смывал грязь и усталость в стремительных горных ручьях». Шагая по проселочным дорогам, он повсюду видел символы своей новой мантры. Горы, непоколебимо стоящие даже под самыми сильными ветрами, туманы и дожди – всюду он видел руку всемогущего Бога. Ясными ночами он зачарованно всматривался в темные небеса – поля, засеянные зернами звезд. Он думал о созвездии Девы. По древнегреческой легенде, Деве были так ненавистны злобные деяния мужчин, что она покинула землю и нашла место чистоты и непорочности на небесах. Дева напоминала ему о Хамадзаки и других медсестрах его отделения, погибших из-за злых деяний воинственных мужчин. Как грустно, что эти девушки так никогда и не узнали объятий любящих мужей и не видели улыбок собственных детей!
Японский флот и авиация были парализованы еще до августа, в результате чего подразделения императорской армии на материке и японских островах не могли эффективно сражаться. Американские самолеты абсолютно безнаказанно бомбили заводы и порты. Разумные лидеры Японии понимали, что война проиграна, и были готовы к заключению мира. Влиятельные американские политики пытались убедить Белый дом, что «безоговорочная капитуляция» неприемлема для японцев, поскольку в ней не учитывается священное положение императора. Возглавлял эту группу Джозеф Грю, который до войны был американским послом в Токио. Историк Толанд пишет, что Грю «отличался редким пониманием и любовью к Японии и всему японскому». Имея за плечами десять лет работы в Японии и прекрасно понимая саму суть войны, он заявлял, что император не был военным преступником, а, напротив, пытался предотвратить войну. Если императора будут судить, большинство японцев не примут капитуляции и не станут сотрудничать с оккупантами, допустившими такое святотатство. Грю опирался на поддержку других специалистов по Дальнему Востоку в Госдепартаменте. Его поддерживали Думен, Баллантайн и профессор Блейксли, а также помощник военного министра Макклой. Их аргументы были отвергнуты, и 27 июля 1945 года союзники приняли Потсдамскую декларацию о безоговорочной капитуляции[19]. Семидесятивосьмилетний премьер Судзуки отчаянно хотел мира, но такого, который смог бы защитить императора. 28 июля он ответил союзникам одним словом – мокусацу, что означало «отказ». Японцы согласились с этим решением и, стиснув зубы, приготовились к ожесточенным сражениям с американцами на собственной земле. Об атомной бомбардировке Хиросимы 6 августа японская пресса не сообщала.
9 августа в 11 часов утра Высший военный совет собрался для обсуждения потсдамских требований в свете новых событий в Хиросиме. Император, как того требовала традиция, присутствовал на совещании в качестве пассивного наблюдателя. Трое из шести членов совета выступали за безоговорочную капитуляцию: премьер-министр Судзуки, министр иностранных дел Того и военно-морской министр, адмирал Ёнай. Категорически против были военный министр, генерал Анами, главнокомандующий, генерал Умедзу и командующий военно-морским флотом, адмирал Тоёда. Ситуация была безвыходной.
Через несколько часов император узнал о второй атомной бомбардировке – в Нагасаки, и это повергло его в глубокую депрессию. Если он и дальше продолжит править «пассивно», не приведет ли это к полному уничтожению его народа? Он принял личное решение и потребовал, чтобы Высший военный совет, кабинет министров и все высшие правительственные чиновники собрались в его подземном бункере в полночь. Они подчинились. На совещании император без всяческих предисловий объявил, что Япония принимает потсдамские требования. Собравшиеся были поражены – словно неожиданно заговорил двухтысячелетний каменный журавль! Многие плакали – открыто. Император сказал, что сам объявит об этом нации – еще один беспрецедентный шаг.
Когда японцам объявили, что в полдень 15 августа они должны собраться у радиоприемников, все полагали, что их призовут сражаться с американцами так же, как их предки сражались с монгольскими ордами в XIII веке. Когда же высокий голос с Хризантемового трона произнес, что они «должны вынести невыносимое и претерпеть нетерпимое», все были поражены. Это означало безоговорочную капитуляцию. Вся Япония рыдала. Многие рухнули на колени, обратившись в сторону императора и уткнувшись лбами в землю. Нагаи пишет, каким шоком стала для него безоговорочная капитуляция Родины: «Наша Япония, символ которой – гора Фудзи пронзает облака и первой видит лучи солнца, поднимающегося на востоке, наша Япония погибла! Наша нация рухнула в бездну!» Начали распространяться дикие слухи. Американцы убьют всех мужчин и изнасилуют женщин, чтобы создать нацию полукровок. Нагаи и его коллеги не знали, что произойдет, но боялись, что безоговорочная капитуляция означает падение Японии и конец ее культуры. Страна станет беспомощной колонией, подобной Индии. Медики утратили все стимулы для продолжения своей милосердной работы. Они целый день провели дома в полном молчании, не прикасаясь к еде.
На следующее утро, слегка перекусив в полном молчании, они продолжали сидеть, не делая даже попыток помыть посуду. В дверях появился мужчина и спросил, не может ли доктор посмотреть его больного друга.
– Один больной ничего не изменит, когда обречена вся нация, – рявкнул Нагаи.
Изумленный мужчина попятился и вышел. Медики безучастно смотрели, как он бредет назад через поле. Неожиданно Нагаи передумал и отправил Фасолинку догнать его. Измученные врачи последовали примеру Нагаи и продолжили оказывать помощь пострадавшим. Но сил у них почти не осталось. У них тоже начали появляться симптомы лучевой болезни – лихорадка, увеличение количества белых кровяных телец, выпадение волос, кровоточивость десен, быстрая утомляемость. 8 сентября 1945 года у Нагаи резко повысилась температура и сохранялась целую неделю. Тело отекло, лицо напоминало футбольный мяч. Рана на виске открылась и зияла, источая кровь и гной. Доктор Томита и медсестра Морита по очереди днем и ночью пережимали ему височную артерию, чтобы он не истек кровью за три часа. Доктор Нагаи уже потерял немало крови, и это было заметно по его пульсу и сердцебиению. Кто-то сделал ему укол. «Никетамид[20], судя по боли», – подумал Нагаи. Пришел отец Тагава, и Нагаи сказал, что хочет исповедаться. Затем он принял причастие и «ощутил абсолютный покой. Я был готов умереть». Он попросил кисть и тушь, чтобы написать традиционную прощальную песнь дзисэй-но ута. С древности истинные самураи по кодексу бусидо умирали, не теряя спокойствия и самообладания, и оставляли после себя прощальную песнь для родных и друзей. Чаще всего в таких стихах воспевалась красота природы.
На прощальную песнь Нагаи вдохновило ясное осеннее небо, которое он видел через окно. Слабыми мазками он выводил слова прощания с миром, подарившим ему столько радости:
Хикари дзу дзу Аки-дзора такаку… Кие ни Кери.
Высокое блистающее осеннее небо… Я ухожу.
Написав стихотворение, он потерял сознание. Открыв глаза, Нагаи почувствовал, что дыхание его пресекается. Он понял, что через несколько часов умрет. Посмотрев на доктора Томиту, который зажимал его височную артерию, он прошептал:
– Дыхание Чейна – Стокса…
– Да… – ответил коллега.
Нагаи ощущал себя так, «словно в груди трясется пустой автомобиль». Доктор Фузе отправился в Нагасаки в надежде, что университетские коллеги смогут дать какой-то дельный совет. Ему удалось разыскать трех профессоров, докторов Чо, Кагеуру и Ковано. Когда он описал симптомы, каждый из них дал одинаковый ответ: «Нагаи умирает, и сделать уже ничего нельзя».
Нагаи то терял сознание, то приходил в себя. Очнувшись в очередной раз, он понял, что не может ни двинуть головой, ни открыть глаз. Он подумал: «Скоро начнутся конвульсии». Он слышал молитвы, слышал голос сына, и ему хотелось жить. Он слышал, как женщина успокаивает мальчика… Бабушка…
– Это вода из грота Девы Марии, – тихо прошептала она, и перед глазами Нагаи отчетливо встал Лурдский грот и доброе лицо Богоматери.
Нагаи писал: «Я слышал – как, не знаю, но я отчетливо слышал голос, который говорил, что нужно попросить отца Максимилиана Кольбе помолиться обо мне. Я подчинился и принялся молить отца Кольбе о молитвах. А потом я обратился к Христу и сказал: “Господи, в руки Твои предаю себя”».
Сестра Морита, которая зажимала поврежденную артерию, повернулась к доктору Томите и изумленно сказала:
– Кровотечение остановилось!
Серьезная рана, не поддававшаяся лечению, исцелилась без медицинской помощи. Нагаи подробно описал все в одной из своих книг. Отмечая, что во всех случаях чудесных исцелений возможны ошибки, он сам и лечившие его врачи сходились в одном: его излечение было чудом. Нагаи писал, что чудесное излечение – это не признак святости. В Лурде и других подобных местах исцелялись даже неверующие, и эти явления консилиумы врачей признавали научно необъяснимыми.
Нагаи считал, что своим исцелением обязан отцу Кольбе, польскому францисканцу, приехавшему в Японию в 1930 году. Он основал в Нагасаки монастырь и построил в нем Лурдский грот, ставший местом паломничества. Он стал издавать католический журнал на японском языке, который и по сей день остается самым читаемым в Японии. Нагаи хорошо знал отца Кольбе и однажды даже обследовал его на туберкулез. В 1936 году Кольбе отозвали в Польшу, где он стал настоятелем крупного монастыря. При нем в монастыре стали выпускать католические газеты, которые каждую неделю расходились миллионными тиражами. Но его влияние привлекло внимание нацистов, которые не терпели никакого «сопротивления». В мае 1941 года он был арестован и помещен в Аушвиц, где получил номер 16 670. В июле, когда из лагеря бежал заключенный, комендант Фритч выстроил целый блок и случайным образом выбрал десять человек, которые должны были быть казнены самым зверским способом – их отправили в бункер и оставили без еды и воды, пока они «не высохнут, как луковицы тюльпанов», по словам Фритча. Одним из обреченных был сержант Франтишек Гайовничек. Ни к кому не обращаясь, он тихо пробормотал:
– Бедные мои жена и дети…
Кольбе выступил вперед и сказал, что у него нет семьи и он просит разрешения занять место сержанта. Десять заключенных были заперты в камеру 31 июля, и к 14 августа умерли все, кроме Кольбе и еще трех человек – их прикончили инъекциями карболовой кислоты.
Из-за информационной блокады Нагаи не могли знать об этом. Но Мидори часто думала о Кольбе, особенно когда посещала построенный им Лурдский грот. Бабушка принесла воду из храма, чтобы смочить губы умирающего доктора, но о Кольбе не упоминала. И никто в комнате не произносил его имели. Сам же Нагаи не сомневался, что излечением своим обязан молитвам отца Кольбе. В то время Кольбе не был канонизирован, но сегодня христиане, совершающие паломничество в Нагасаки, обычно посещают храм Кольбе и хижину Нагаи. И это правильно – пламя Аушвица и Нагасаки соединилось и превратилось в ясный свет, связавший сердца этих людей.