Солнце давно село, но внизу все еще бушевали пожары. Многие раненые, пытавшиеся добраться из города в больницу на холме, теряли силы, и врачи и медсестры продолжали искать их после наступления темноты. Спасатели часто падали, резались об осколки стекла или проваливались в канавы – мостики над ними оказались разрушены. Повсюду валялись доски, утыканные гвоздями, и многие ранились о них. Около полуночи пожары в городе стали стихать. И тут старшая сестра Хисамацу взволнованно сказала:

– Доктор, собор охвачен пламенем!

Собор был построен на вершине холма, и взрыв разрушил его, но, в отличие от деревянных домов Ураками, каменное здание не загорелось. И все же искры воспламенили деревянные доски, и сейчас огромные красные языки пламени взмывали в небо в мрачном танце, словно молитвы. Нагаи зачарованно смотрел, пока балки не обрушились и не посыпались кирпичи с устоявших стен. Это была погребальная песнь собора. Этот момент навечно отпечатался в памяти Нагаи.

Древнегреческая трагедия Второй мировой войны подходила к катастрофической развязке. Бог из машины появился – его доставил на место ревущий В-29. Этим новым богом стала странная бомба, созданная в просвещенную научную эпоху! Верующий христианин Нагаи думал об ужасе и великолепии Откровения. Разрушенный собор лежал, как агнец на заклании. Ученый Нагаи прищурившись смотрел на странное облако, которое, казалось, питается энергией городских пожаров. Что это было? Что за новая бомба взорвалась над Нагасаки? Это черная магия?

На рассвете уцелевшие очнулись от неспокойного сна, огляделись и утратили дар речи. Все вокруг было засыпано ядерным песком. Ничего живого, никакой зелени. Не слышно было летнего пения цикад. Ничего. Собравшись с силами, они побрели в разрушенную больницу, надеясь найти какие-то инструменты и лекарства. Повсюду валялись скелеты и обгоревшие тела. Они входили в помещения, где вчера в 11.02 находились их друзья, и видели их – профессоров, студентов, врачей, медсестер, техников и пациентов. Все они превратились в обгоревшие трупы. Некоторые лежали рядком, другие прикрывали руками головы. Нагаи опустил глаза и произнес молитву.

К нему подбежала старшая сестра Хисамацу. Она размахивала листовкой, сброшенной с американского самолета. В листовке жителей призывали покинуть город, пока не станет слишком поздно. Мельком взглянув на листок, Нагаи ахнул:

– Атомная бомба! Да, это была она!

Он сопоставил чудовищные разрушения в Нагасаки с тем, о чем давно говорили, обсуждая возможности деления атома, и все стало ясно. «В моей душе боролись противоречивые чувства: победа науки и поражение родины; триумф физики и трагедия Японии». У ног Нагаи лежало бамбуковое копье – с 14 августа 1944 года, когда была объявлена всеобщая мобилизация, с такими копьями занимались женщины с тринадцати до шестидесяти лет. Они должны были сражаться с вторгшимися в Японию американскими солдатами, как в древности делали жены, дети и бабушки самураев. Они выходили на бой с таким оружием, когда замку угрожала опасность. Бамбуковые копья против атомных бомб! Нагаи с гневом и отчаянием пнул хрупкое оружие. «Неужели нам, японцам, суждено стоять на родном берегу и погибать без малейшего сопротивления?» – думал он.

Нагаи отнес листовку профессору Сэйки. Ученый лежал на голой земле в импровизированном укрытии. Сэйки прочитал листовку, застонал и уставился в пустое небо. Он долго молчал, а потом в своей неподражаемой блестящей манере начал дискуссию с собравшимися вокруг него врачами. «Как это ни странно, – писал Нагаи, – но спор нас полностью поглотил, и мы забыли обо всем остальном». Японские ученые работали с ураном-235, но армия закрыла дорогостоящие исследования. Кто добился прорыва на Западе? Они вспоминали многих выдающихся ученых: Эйнштейн, Бор, Ферми, Чэдвик, Жолио-Кюри, мадам Мейтнер, Хан… И тут Сэйки заговорил о радиации, выделяющейся при делении атома.

От природы Нагаи был наделен поразительной любознательностью. В ясную ночь он мог обо всем позабыть, глядя на старых друзей – созвездие Большой Медведицы или Полярную звезду. «Они будили в моей душе чувство истинного родства». Теперь же, сидя на корточках на голой земле рядом с блестящим профессором Сэйки, он оживленно рассуждал о радиации, забыв о себе и думая только о возможности «участвовать в важнейшем научном опыте». Холм превратился в экспериментальную лабораторию, где он и его коллеги будут узнавать, что происходит с людьми, насекомыми и растениями после столь давно обсуждаемого расщепления атома. Вчера они были охвачены горем и гневом из-за того, что случилось с их народом. Сегодня же они открыли в себе «новую страсть и мотивацию к поиску истины. Посреди ядерной пустыни уже росло нечто новое. Здесь всходили живые ростки новой науки».

Нагаи с трудом отвлекся от увлекательной дискуссии и переключился на помощь раненым. Чудовищная мощь ветра, порожденного расщеплением атома, при дневном свете стала еще более очевидной. Нагаи находил головы, оторванные от тел, словно отсеченные гигантским мечом. Столь же очевиден был и страшный жар инфракрасного излучения. Количество пораженных лучевой болезнью из-за гамма-излучения стремительно росло. Некоторым казалось, что они надышались городским газом[18]; другие жаловались на ощущения, как при сильном похмелье или морской болезни. Люди, которым казалось, что они не пострадали, обессиленно сидели в тени, будучи не в силах двигаться. Нагаи и сам чувствовал себя ужасно. Двойная доза гамма-излучения – это очень тяжело, но зато он получил уникальную возможность научным и опытным путем наблюдать влияние радиации после взрыва атомной бомбы.

10 августа над Нагасаки продолжали кружить американские самолеты, и это приводило Нагаи и его товарищей в ужас. Они не знали, есть ли на самолетах атомные бомбы. Они продолжали искать выживших, но, заслышав рев самолетных моторов, сразу же скрывались в убежище. При виде сгоревших в уголь тел и людей, освежеванных заживо, трудно было сохранить душевное равновесие. Звук вражеских самолетов пронзал обнаженные нервы, словно электрический разряд. Руки и ноги наливались свинцом, голова кружилась. Дело казалось совершенно безнадежным. Когда стемнело, они рухнули на землю в своем импровизированном убежище, терзаемые отчаянием и тошнотой от облучения. Но убежище ли это? Или это последняя черная дыра в схлопнувшейся вселенной? На полу, прижавшись друг к другу, лежали измученные, уставшие люди. Кое-кто уже умер, но ни у кого не было сил убрать трупы. Около полуночи кто-то схватил Нагаи за плечо, выкрикивая имя Оянаги-сан, медсестры, умершей накануне.