9 августа в десять утра, когда прозвучал отбой воздушной тревоги, доктор Нагаи вышел из больничного бомбоубежища. Он снял металлическую каску и тяжелый защитный костюм, радуясь свежему воздуху и солнечному свету. Он остановился, чтобы полюбоваться кроваво-красными олеандрами и каннами в больничном саду и темно-пурпурными черепичными крышами вдали. Он смотрел на залив Нагасаки, окаймленный летней зеленью горы Инаса и белоснежными облаками, плывущими по ярко-синему небу. Какой покой! Какой контраст с разрываемым войной миром! Ему вспомнились слова древнекитайского поэта Ду Фу: Куни ябурэтэ санга ари. Страна погибает, а горы и реки целы. Но ему нужно работать. С сожалением отвернувшись от чудесного цветущего сада, Нагаи поспешил в больницу. Через час он уже сидел в своем кабинете, готовясь к лекции.

«Яркая вспышка, во много раз ярче молнии, ослепила меня около одиннадцати часов. Я подумал, что бомба упала прямо у входа в университет, и попытался броситься на пол, но, прежде чем смог это сделать, оконное стекло разлетелось вдребезги со страшным звоном. Мне показалось, что гигантская рука схватила меня и отшвырнула футов на десять. Осколки летали вокруг, как сорванные с дерева листья. Глаза мои были открыты, и я видел, что происходит снаружи – доски, балки, обрывки одежды кружились в воздухе словно в жутком танце. Все, что находилось в моем кабинете, взлетело в воздух. Я подумал, что мне пришел конец. Правая сторона тела была иссечена осколками стекла, теплая кровь струилась по щеке и шее. Казалось, гигантский невидимый кулак, подчиняясь какому-то безумию, разбил все, что находилось в кабинете. Я слышал странный грохот, словно горы сходились и расходились, а сверху на меня посыпались разные предметы. А потом воцарилась непроглядная тьма, словно укрепленная бетонная больница превратилась в поезд, на полной скорости влетевший в темный туннель. Боли я пока не чувствовал, но, услышав треск пламени и почувствовав едкий запах дыма, впал в панику. Я осознал все свои грехи, особенно те три, в которых собирался покаяться в тот день, полностью сосредоточился на Господе нашем и просил Его прощения».

Нагаи услышал собственный шепот:

– Мидори, это конец! Я умираю!

Но тут больница-поезд вырвалась из туннеля, и он смог видеть, по крайней мере левым глазом. Осколок повредил артерию на правом виске, и кровь заливала все, в том числе и правый глаз. Нагаи попытался пошевелиться, но обломки придавили его к полу. Температура резко упала, в сердце вонзилась льдинка страха: погребен заживо?! Какая чудовищная смерть! Он снова попытался подняться, но понял, что его засыпало стеклянными осколками. Они были повсюду. Он просто лежал и звал на помощь:

– Помогите! Помогите!

В рентгеновском кабинете находилась сестра Хасимото. Она прижалась к стене, от обломков ее защитил прикрепленный к полу шкаф. Она видела, как кружится по комнате все, что не было закреплено. Когда все кончилось, она подошла к окну и замерла от ужаса. Бескрайнего моря домов просто не было! Яркая летняя зелень горы Инаса исчезла, склон стал красным. Нигде, насколько хватало глаз, не было ни травы, ни деревьев. Мир обнажился. Она посмотрела на главный вход в университет и с ужасом увидела обнаженные тела, корчащиеся среди обломков. Вокруг царила полная тишина. Мир погиб? Она закрыла глаза руками, пытаясь справиться с охватившим ее ужасом.

– Я вижу ад! Ад! – закричала она.

Сестра открыла глаза, но ее по-прежнему окружал Дантов ад. Мрак начал сгущаться, словно чтобы лишить ее последней надежды. Семнадцатилетняя медсестра была уверена, что сейчас она умрет. Она конвульсивно задрожала и захныкала, словно маленький ребенок.

И тут она услышала слова, которые обожгли ее, словно пощечина. Она вспомнила, что взрослая.

– Помогите! Помогите!

Это же декан Нагаи! Сестра Хасимото попыталась пробраться в его кабинет, но дверь была полностью заблокирована разбитым оборудованием. Она поняла, что им нужна помощь. Пробираясь по темному коридору, она наткнулась на что-то мягкое. Сестра наклонилась, протянула руку. Пальцы стали влажными и липкими. Найдя запястье, она попыталась нащупать пульс. Пульса не было. Сложив руки в краткой молитве, она двинулась дальше. Неожиданно перед ней запылало красное пламя. Все вокруг трещало и дымилось – ей стало ясно, что нужно торопиться.

Атомная бомба не сравняла с землей бетонную больницу, расположенную в полумиле от эпицентра, но 80 процентов пациентов и работников исчезли. Рентгеновское отделение находилось в юго-восточной части больницы и оказалось максимально защищенным. Сестра Хасимото нашла пятерых сотрудников и вместе с ними вернулась. Подстраховывая друг друга, они забрались в кабинет через окно и освободили доктора Нагаи. Военный опыт Нагаи, полученный в Китае, оказался очень полезен. Хладнокровие декана успокоило остальных. Он повел их назад, чтобы найти других сотрудников. С ужасом они видели вокруг себя трупы, раздувшиеся, с лопнувшей словно на перезрелых плодах кожей. Кто-то был еще жив. И вскоре вокруг раздались хриплые крики:

– Мидзу! Мидзу! Я горю! Воды! Воды! Облейте меня водой! Мидзу! Мидзу!

Студенты Нагаи сильно пострадали. Тяжелая крыша рухнула на первокурсников, придавив их, словно бабочек на предметном стекле. Как ни старался староста Фудзимото, но выбраться из-под тяжелых обломков не удавалось. Студенты переговаривались между собой, но все смолкло, когда они услышали потрескивание приближающегося огня. Кто-то закричал:

– Саёнара! Прощайте!

А кто-то запел старую боевую песнь:

Фудзимото сделал последнюю попытку освободиться. Он почувствовал, как доски пола сдвигаются, и скользнул вниз. Из всего курса спастись удалось ему одному.

В рентгеновском отделении лежачих больных не было, и декан приказал уцелевшим:

– Пока огонь не добрался до кабинетов, ступайте проверять оборудование. Проверьте, сможем ли мы его вытащить.

Ожидая их возвращения, Нагаи думал: «Американцы высадятся через неделю. Потери среди мирного населения будут ужасны. Нет времени для раздумий!»

Группа вернулась. Рентгеновское оборудование не уцелело: все было уничтожено, провода разорваны, трансформатор погребен под горой обломков. Впервые Нагаи не мог найти слов. У него не осталось даже мыслей. Но он оглядел своих людей и сказал себе: «Нельзя поддаваться панике. Если ничего не сделать, мы просто сгорим». Но у него не было ни одного практического решения. Внезапно он нервно рассмеялся. И все расхохотались над такой нелепостью. Никто не собирался смеяться, но смех снял напряжение.

На территории больницы царил ужасающий хаос. На каменных стенах и оградах вниз головами висели трупы. У многих не было голов, рук или ног. Они увидели бегущую обезумевшую мать, прижимавшую к груди обезглавленного ребенка. Двое детей тащили вверх по холму тело отца. На крыше горящего дома танцевал и пел какой-то человек. Он явно сошел с ума. Пара стариков, держась за руки, поднимались наверх по холму, подальше от огненного моря, бушевавшего внизу. Нагаи и его группа могли лишь беспомощно смотреть, как огонь пожирает больницу.

К ним присоединились другие уцелевшие. Кто-то спросил:

– Может быть, попытаться спасти оборудование?

– Нет, – ответил Нагаи. – Забудьте. В других отделениях люди вот-вот сгорят заживо. Бежим туда! Быстрее!

Сам он кинулся в подземную операционную. Трубы лопнули, и вода заливала все вокруг. Инструменты, лекарства, носилки – все превратилось в мешанину обломков. «Я чувствовал себя комаром с оторванными лапками», – писал Нагаи. Он понял, что они достигли дна, и подумал: «Все, что у нас осталось, – это наши знания, любовь и голые руки». Он поднялся наверх и с тревогой уставился на странное облако-гриб, зловеще нависшее над Нагасаки. Тем временем его медсестры, закрыв лица влажными полотенцами, направились в задымленные корпуса, чтобы помогать вытаскивать пациентов.

Время шло. К Нагаи подбежал молодой доктор Окура:

– В отделении остался пациент с артритом. Он отказывается выходить, если я не принесу носилки. Но носилок нет!

Нагаи смотрел на высокие языки пламени, раздуваемого ветром. Огонь стремительно приближался с запада. Они находились в восточной части больницы, на склоне горы Конпира. Возвращаться в отделение было равносильно самоубийству.

– Брось пациента, – приказал Нагаи. – Вся ответственность на мне.

Решение было продиктовано здравым смыслом, но позже Нагаи и многие из тех, кто выжил, терзались чувством вины, вспоминая этого человека и других, кого можно было спасти, «если бы они не бросили их на смерть, спасая собственную шкуру».

Когда осколок рассек височную артерию Нагаи, кровь стала заливать лицо, «словно красная тушь из водяного пистолета». Сотрудники обработали рану и туго перевязали ее. Это не остановило кровотечение, и теперь на голове Нагаи красовался красный тюрбан. Западный ветер раздувал огонь, и пламя уже приближалось туда, где на земле лежали спасенные пациенты.

– Скорее переносите их выше! – скомандовал Нагаи.

Он сам потащил двоих, но покачнулся. Старшая сестра Хисамацу взяла его за руку, чтобы проверить пульс, и громко ахнула. Кровопотеря и лейкемия брали свое. Сотрудники заставили его сесть, а сами занялись эвакуацией пациентов.

Когда дыхание выровнялось, Нагаи огляделся и заметил, что маломальский порядок уже нарушен. Все больше людей поднималось из города – они думали, что в больнице им помогут. Но ничто не могло быть дальше от истины – персонал не справлялся с собственными пациентами. Врачи и сестры стали поддаваться панике. Старшая сестра Хисамацу, которая и сегодня живет в Нагасаки, вспоминала: «Неожиданно мы поняли, что сил не хватает, и начали терять присутствие духа». И тут Нагаи скомандовал: «Быстро найдите Хи-но мару (японский флаг)». Он отдал приказ молодому доктору Окуре, которому поиски флага показались бессмысленными. Но доктор все же подчинился. Он поискал в помещениях, не затронутых огнем, но ничего не нашел. И тут Нагаи увидел кусок белой ткани – ветер нес ее прямо к нему. Нагаи поймал ткань на лету, оторвал от нее квадрат, стянул окровавленную повязку с головы, сжал ее и собственной кровью нарисовал в центре неровный круг. Старшая сестра Хисамацу и несколько других добавили кровь из собственных ран. И вот у них был японский флаг.

Во время войны в Китае Нагаи понял, как центробежные силы шока и паники можно повернуть вспять отважным поступком или мощным символом. В 1945 году для японцев самым мощным символом был Хи-но мару, национальный флаг. Пятнадцать лет милитаристы развешивали его на всех военных объектах и общественных зданиях. Нагаи приказал Окуре привязать самодельный флаг к толстой бамбуковой палке, валявшейся неподалеку, и воткнуть его на поляне, чуть выше места, где они работали. Спустя сорок два года старшая сестра Хисамацу вспоминала об этом так: «Неожиданно у нас появился “штаб”, где можно было собираться. Центр придал происходящему какой-то порядок». Позже доктор Окура стал священником – и особо почитал Иоанна Крестителя. Он вторил старшей сестре: «Это было так просто, но психологический эффект этого шага оказался потрясающим!»

Раньше, оказавшись в трудной ситуации, Нагаи находил утешение и поддержку в матери-природе. Но сейчас он с ужасом понимал, что бомба погубила и природу. С неба падал черный дождь, капли оставляли зловещие темные пятна на всем. Воздух был отравлен. Пожары выжигали кислород, а концентрация углекислого газа так возросла, что Нагаи и его коллеги судорожно глотали воздух, словно собаки в жаркий день. С момента чудовищного взрыва прошло пять часов, но пожары не стихали. Пациенты громко стонали, кто-то от боли, кто-то от ужаса, но врачи и сестры почти ничего не могли сделать. Они лишь извлекали осколки, щепки и крошки цемента самыми примитивными инструментами, смазывали раны йодом и перевязывали самые большие. Они натаскали воды из колодцев и соседней речки – всем вокруг была нужна вода.

Когда Нагаи увидел лежащего на земле президента университета, на глаза его навернулись слезы. Белый халат президента был покрыт пятнами от черного дождя. Нагаи кратко рассказал ему о своих действиях и вернулся к работе. Увидев своего техника Умедзу-сана, промокшего до нитки, Нагаи снял свой халат и отдал ему.

С полудня, когда Нагаи понял, что весь Ураками охвачен огнем, ему хотелось броситься на поиски Мидори. Но он понимал, что это будет неправильно. Он оказался одним из немногих руководителей, оставшихся в живых, а ситуация с каждой минутой ухудшалась – снизу поднималось все больше людей. Он периодически поглядывал на толпу, надеясь увидеть жену среди прибывших. Он молился, чтобы она уцелела. Но пробило уже четыре часа, а Мидори так и не появилась. Нагаи потерял надежду, его охватило отчаяние. Он бросил свое дело и замер, глядя на Ураками. От собора остались лишь обгорелые стены, другие крупные здания тоже не уцелели. На месте пригорода осталась лишь плоская дымящаяся пустыня, засыпанная пеплом. Уверенность в смерти жены обрушилась на Нагаи как физический удар. Его разум и тело уже находились на пределе человеческих возможностей. Неожиданно ноги его подкосились, он опустился на землю. Коллега услышал, как он бормочет: «Она уже должна была прийти. Она мертва! Она погибла! Мидори!» Нагаи судорожно вцепился в землю – и потерял сознание от кровопотери. В сознание он пришел, услышав встревоженный голос профессора Фудзе:

– Нить. Пинцет. Бинт, бинт. Зажимайте… Конец артерии ушел за кость!

Нагаи снова потерял сознание, но кровь удалось остановить.

Когда он вновь открыл глаза, над несчастной обгоревшей горой Инаса поднялась луна. Сестры собрали тыквы на соседних полях и варили их в металлических касках, а мужчины строили хоть какие-то укрытия для пациентов и раненых. Нагаи заметил двух миниатюрных молоденьких сестер, которые работали предельно энергично. Это были сестры из его отделения, где их любовно прозвали Фасолинка и Бочоночек. С ними обычно работала Осьминожка, но сейчас она была мертва. Погибла и еще одна их подруга, прекрасная Хамадзаки – Нагаи был рядом с ней, когда она умирала. В его кармане лежал ее локон – он передаст его родным девушки, и те поместят его в небольшую урну на семейном алтаре. При мысли о множестве семей, которым не суждено получить даже такое утешение во время молитвы об умерших, Нагаи помрачнел.

Он поднялся и присоединился к небольшой группе врачей, медсестер и техников рентгеновского отделения. Он писал: «Мы смотрели друг на друга и чувствовали, что нас объединила некая непостижимая судьба. Мы молча сидели, крепко сжав руки друг друга».