Ему предстояло самое тяжелое – сообщить известие Мидори. Нагаи в мрачном настроении медленно шел домой, не замечая ярких красок летнего Нагасаки. Брак с ним стал для Мидори тяжким испытанием. Он не стал устраивать дома частной лечебницы, чтобы поправить свое материальное положение, как это делали другие профессора. Все свое свободное время он посвящал любимому делу – научным исследованиям. Из университета он всегда возвращался домой поздно, порой среди ночи, а жена всегда ждала его и никогда не жаловалась. Он редко ходил с ней куда-то, и лишь недавно она в шутку сказала: «Когда станет полегче, мы сможем сходить во все театры и рестораны». Но теперь из-за его чрезмерной увлеченности и неосторожности Мидори ожидает тяжелая судьба молодой вдовы.

Мидори услышала, как открылась входная дверь, и поспешила навстречу мужу. Он услышал топот ее босых ног по татами.

– О, ты сегодня рано! – Лицо Мидори озарила радостная улыбка. – Какой приятный сюрприз!

Она забрала его туфли и помогла переодеться из западного костюма в кимоно. Она что-то напевала себе под нос, говорила, что ей удалось раздобыть свежего тунца и моллюсков на ужин. Он не понимал, может быть, Мидори почувствовала его подавленное настроение и болтает, подсознательно пытаясь отвлечь его от мрачных мыслей? Зачем он вообще, словно одержимый, занимался этой радиологией? Он вспоминал, как вел себя, работая над статьями – как больной медведь: требовал, чтобы жена не шумела, велел готовить себе зеленый чай, а потом забывал его выпить. Однажды он даже прошел мимо Мидори на улице, не узнав ее! Когда он позже в этом признался, она лишь рассмеялась. Да, он был целиком поглощен своими увлечениями, изображал из себя большого ученого! Он посмотрел на жену, на морщинки, появившиеся в уголках глаз, на натруженные тяжелой работой руки. Встревоженная Мидори пристально посмотрела на мужа. Их взгляды встретились. Красивые, искренние, честные глаза Мидори…

Он все ей рассказал. Она выслушала его спокойно, а потом, поднявшись из-за стола, зажгла свечи на семейном алтаре. Мидори преклонила колени, опустившись на пол в позе сэйдза, и склонила голову перед распятием, которое ее семья хранила 250 лет, не страшась преследований. Такаси опустился на колени позади нее. Он заметил, что ее плечи вздрагивают. Мидори молилась, пока не справилась с волнением. Нагаи охватило глубокое раскаяние. Как он мог так бездумно заниматься своими делами, воспринимая заботу жены как должное? Мидори обернулась к мужу и спокойно сказала:

– Еще до свадьбы и до твоего второго отъезда в Китай мы говорили, что если наши жизни посвящены славе Господней, то и жизнь, и смерть одинаково прекрасны. Ты отдал все, что у тебя было, работе, очень, очень важной работе. Работе во славу Его.

Нагаи был поражен. Эта женщина всегда его поддерживала. Он с трудом справился со слезами – на сей раз это были слезы не по потерянной жизни, но слезы благодарности. Он почувствовал священную благодать. В этот момент Мидори воплощала в себе всех христиан Ураками, сохранивших веру и надежду, несмотря на 250 лет преследований.

В тот вечер он шел домой в подавленном настроении. На следующий день он вернулся в свое отделение «другим человеком. Мидори полностью приняла трагедию и отказалась винить меня в чем бы то ни было. И это освободило меня!». Физическая и духовная усталость последних месяцев исчезли. Мидори снова сняла тяжкий камень с груди мужа. Тринадцать лет занятий радиологией, военная служба, лишения и воздушные налеты – все казалось важным и необходимым! Вечером Мидори сказала, что кто-то из их детей сможет продолжить исследования в области радиологии, и Нагаи захотелось поклониться ей до земли! Он понял, что она не таит обиды. Ему почти захотелось обнять рентгеновскую установку! В душе его царил полный покой, и он был исполнен решимости выполнить все, что еще осталось. Не это ли радость от «согласия с волей Господней», о чем писал Паскаль?

Пала Окинава. Ходили слухи, что американцы собираются высадиться на острове Кюсю. Нагасаки считался главным портом Кюсю, и военная полиция буквально свирепствовала в городе. Приходского священника Ураками забрали в участок и допрашивали о «молитвах о мире», читаемых в соборе.

– Вы молитесь о поражении Японии?

– Нет! Христиане всего мира молятся о мире. Все считают войну злом. Уверен, что и вы тоже.

– Да, – рявкнул полицейский, – и война прекратится, потому что Япония победит! Можете продолжать службы в церкви, только если замените молитвы своему Господу пожеланием «тэнно хэйка» императору.

Чтобы не оказаться в тюрьме и не оставить церковь без мессы, пожилому священнику пришлось осторожно подбирать слова:

– Но, господин, сам великий император Мэйдзи не считает себя Господом Всемогущим, создателем вселенной. В императорском рескрипте он писал: «Я, подчиняясь воле небес…» Мы называем Господом Всемогущим те самые небеса, которым подчиняется сам император!

Полицейский отпустил священника.

Армия предполагала, что американцы вскоре атакуют Кюсю и Токийский залив и подавляющее преимущество в воздухе им поможет. Но это было только начало! Американские корабли окружили маленький остров Окинава, закидали его бомбами, но потребовалось три месяца, чтобы его захватить, причем погибло 12 500 человек. Окружить боевыми кораблями всю Японию невозможно. Кроме того, более 90 процентов территории страны занимают горы. Американцы могут высадиться на прибрежных равнинах, но императорская армия и все взрослое население, как это сделали китайцы, отступят в горы, а затем нанесут ответный удар. Американцам придется воевать долгие годы. Они потеряют миллионы человек – или откажутся от условий «безоговорочной капитуляции» с кощунственной возможностью казни императора. Каждый японец готов погибнуть тысячью смертей, лишь бы не допустить подобного. Даже если вся нация погибнет – это лучше, чем такое бесчестие.

В середине июля 1945 года группу католиков-мирян из Нагасаки вызвали в штаб армии. Их осыпали угрозами, называли представителями пятой колонны, угрозой обществу и самой стране. В случае высадки американцев католикам было приказано немедленно явиться в полицию Нагасаки. В числе вызванных в штаб был доктор Нагаи. В дневнике он записал, что христиане поняли: им самим и их семьям нужно готовиться к худшему, даже к смерти. Домой Нагаи пошел длинной дорогой – той самой, по которой на смерть шли двадцать шесть христиан, распятых в 1597 году. Он молился святому Павлу Мики, имя которого принял при крещении. Такаси Нагаи просил помощи: он хотел умереть как истинный христианин. На следующий день он вернулся в больницу и там сделал запись в дневнике. Он рассказал о своем страхе перед медленной мучительной смертью, какая бывает у пациентов с таким же диагнозом, что и у него. Однако в конце добавил: «Но Мидори будет со мной. Она будет молиться. Она приложит распятие к моему лбу. Я испущу последний вздох у нее на руках. Она закроет мне глаза и опустит меня в могилу. Прекрасная Мидори! Ты изменишь минуты моего умирания. Спасибо, Мидори!»

Американцы осыпали Японию листовками. Поначалу японский язык этих листовок был малограмотным и даже смешным, но в 1945 году все изменилось. Полиция запрещала людям читать листовки, но многие все же делали это. В недавней листовке, сброшенной на Нагасаки, был мрачный стих: «В апреле Нагасаки был покрыт цветами. В августе на него прольются огненные дожди». Август наступил. Вечером 6 августа Нагаи узнал о новой бомбе, уничтожившей Хиросиму. Они с Мидори уже пытались уговорить трехлетнюю Каяно и десятилетнего Макото уехать к бабушке в деревню. Дети устроили такой скандал, что родители сдались. Но события 6 августа все изменили. На следующий день бабушка и Мидори уложили в рюкзаки все необходимое и вместе с детьми двинулись на северо-восток. До сельского дома в уютной долине было четыре мили. Там их встретило пронзительное пение цикад и журчание горного ручья.

Мидори вернулась домой наутро, 8 августа. Завыла сирена воздушной тревоги, и они с Нагаи поспешили в бомбоубежище. Такаси чувствовал себя ужасно – селезенка увеличилась, ноги почти не держали. Он тяжело опирался на плечо жены, а она обхватила его за талию. Нагаи стало смешно – и Мидори тоже засмеялась. Они сидели в бомбоубежище обнявшись, словно влюбленные на пикнике. Они забыли о войне и говорили о предстоящем празднике Успения Пресвятой Девы Марии. 15 августа было очень важной датой для христиан Нагасаки – в этот день Франциск Ксаверий прибыл в Японию. Мидори сказала, что испечет традиционные булочки. Нагаи со смехом вспомнил, сколько этих булочек съел их сын Макото в прошлое Успение. Нагаи спросил, когда можно пойти на исповедь в преддверии праздника, Мидори ответила, что пойдет завтра утром. Сам Нагаи решил пойти завтра днем.

Прозвучал отбой, и супруги вернулись домой. Нагаи с радостью и облегчением отметил, что Мидори настроена очень позитивно. Они вместе позавтракали. Мидори со смехом рассказывала, как дети резвятся в горах и как бедная бабушка пытается с ними справиться. Она хотела проводить его в университет, но Такаси почувствовал себя лучше и отказался. Она помогла ему надеть белые ботинки. Прощаясь, она с улыбкой опустилась на колени и низко поклонилась мужу с традиционной фразой:

– Иттэ ирассай масэ.

– Иттэ маиримасу, – с поклоном ответил Нагаи.

Опираясь на трость и стараясь держаться максимально прямо, он зашагал прочь от дома. Нагаи думал: «Как прекрасно, что, несмотря ни на что, Мидори удается сохранять присутствие духа и хорошее настроение!» Он отошел совсем недалеко и вспомнил, что оставил свой обед на столе в кухне. Нагаи вернулся – и был потрясен: Мидори лежала на полу и рыдала, словно ребенок!

Ночью 8 августа Нагаи дежурил – он категорически отказывался сложить с себя эту обязанность:

– Смотрите, как прекрасны старшекурсники во время воздушной тревоги! Некоторые из них погибли ради своих товарищей. Они не просили поблажек – и я тоже не буду.

Декан факультета радиологии хотел личным примером вдохновлять своих студентов и молодых коллег.

9 августа началось с воздушной тревоги, но это был всего лишь один самолет, поэтому в десять утра прозвучал отбой.

– Не стоит тратить время на самолет, которому нет никакого дела до Нагасаки, – заметил кто-то.

Этот человек ошибался. Самолету было дело до города. Пилот передал точную информацию самолету В-29 «Бокскар», летевшему к Японии с острова Тиниан.

В десять утра Мидори вышла из бомбоубежища с родственницами, Тацуэ и бабушкой Уратой. Они уселись поболтать на веранде дома Мидори.

– Твоим детям, наверное, одиноко, – заметила бабушка.

Мидори перебирала фасоль, рассыпанную на просушку на солнце.

– Да, бабушка, – ответила она. – Особенно Каяно. Проказник Макото будет плавать в речке, счастливый, как лягушка. У него скоро перепонки между пальцами вырастут!

Бабушка рассмеялась, но лицо ее сразу же омрачилось:

– А добрый доктор, Мидори? Как он?

– Боюсь, плохо. Человек с такой болезнью просто не может работать так, как он, и чувствовать себя хорошо. Ночью он дежурил, и я не видела его со вчерашнего утра. Я очень боюсь за него. Пожалуйста, помолитесь вместе со мной.

Бабушка мрачно кивнула. Если бы она была помоложе, то обязательно совершила бы вместе с Мидори паломничество к Лурдскому гроту у монастыря на восточной окраине города, но четыре мили были ей не по силам. Отец Максимилиан Кольбе построил этот грот в 1931 году, когда приехал в Нагасаки.

На двор прибежала еще одна молодая родственница:

– О-хайо годзаимасу. Доброе утро! Кто со мной на мельницу Топпосуи за мукой? Неужели никто не хочет прогуляться по живописной дороге под синими небесами? Ведь она только нас и ждет!

Тацуэ улыбнулась этой жизнерадостности юности и согласилась сходить за мукой. Кикуэ захлопала в ладоши и повернулась к Мидори:

– Уважаемая глава всех женских объединений Ураками! На прошлом собрании вы сказали (и я могу вас процитировать): «Очень важно развивать у детей свободу и грацию движения, и чувство прекрасного». И теперь вы должны вместе с нами отправиться в Топпосуи, чтобы свободно и грациозно двигать руками и ногами и любоваться красотой просторов!

Мидори улыбнулась. У нее тоже была пшеница для помола, но она собиралась пойти на мельницу попозже, чтобы повидаться с детьми. Ей нужно приготовить обед мужу и занести в больницу, потому что после ночного дежурства он домой не возвращался. В книге «Мы из Нагасаки» Тацуэ Урата с печалью пишет о расставании: «Так мы разделились на две группы – одни уцелели, другие погибли».