Тот день начался с лекции о рентгеновской диагностике для студентов третьего курса. Нагаи мрачно посмотрел на слушателей и предупредил, что их ждут тяжелые времена. Все они будут участвовать в войне – многие отправятся на фронт, оставшиеся станут врачами в больницах, которые наверняка подвергнутся бомбардировке:

– Нас ждет война с американским колоссом и мощной Великобританией. Большинство из нас потеряет близких родственников. Вы не представляете себе, какой была война в Китае. Война против Америки и Британии будет в десять раз тяжелее… Япония будет отрезана от международных достижений медицины. Нам придется учиться и работать, преодолевая огромные трудности. И к сожалению, я уверен, что многие из тех, кто сегодня сидит в этой аудитории, будут убиты или ранены.

На этих словах перед его глазами встала сцена из военного похода. Детское отделение больницы Канансё близ реки Хуанхэ. Нагаи привез туда игрушки и сладости, полученные от винсентианцев Нагасаки. В отделении лежали дети без рук или ног. Он предлагал им конфеты, но они лишь тупо смотрели на него. Бомбежки лишили их не только конечностей, но и чего-то более ценного. Через мгновение он рассказал об этом студентам. Студенты были потрясены. Чтобы поддержать их (да и самого себя), Нагаи процитировал Конфуция:

– Если утром вы нашли путь истины, вечером сможете спокойно встретить смерть. – Собравшись с силами, он добавил: – А теперь перейдем к рентгеновской диагностике.

В официальных документах было зафиксировано, что Нагаи дважды был на фронте и отличился под огнем противника. После начала новой войны он сразу же получил приказ организовать противодействие воздушным налетам в пригороде Ураками. Одной из первых его групп стали женщины из восемнадцати районных ассоциаций. Официальная пропаганда внушала японцам ложное чувство безопасности, поэтому первые слова Нагаи поразили слушательниц:

– Теперь нас могут бомбить в любое время. Вы должны научиться останавливать кровотечение и доставлять раненых в пункт первой помощи. Вам потребуется отвага, но больше всего вам будет нужна любовь… Любовь настолько сильная, чтобы вы готовы были пожертвовать собственной жизнью ради спасения сограждан!

Нагаи направил все силы на создание подземной операционной с рентгеновским кабинетом. В Китае он целыми днями оперировал под артиллерийским огнем в такой операционной. Операционный стол он освещал налобной лампой, как у шахтера. Когда он заявил в университете, что подобное может произойти в Нагасаки, многие лишь недоверчиво улыбались.

Все эти переживания отступили на время – у Нагаи и Мидори родилась дочь, Каяно. Это имя означает «тростник мискантус». Мискантус – это высокий, красивый тростник, которым кроют дома в сельской местности. Выбор имени раскрывает нам в Нагаи то, что отлично знала Мидори. Он страстно любил гармоничную связь истинного народного искусства с природой. Эту связь он каждое лето видел в зеленых рисовых полях на склонах холмов. Каждую осень, когда туманы спускались с гор, как нечто иномирное, он часами смотрел на выступающие над его волнами красные синтоистские храмы. Эти храмы, как корабли, плыли по зеленому и золотистому морю кедров и деревьев гинкго. Соломенные крыши будили в его душе воспоминания о тихой и уютной долине, где он провел детство. Соломенные крыши казались ему очень красивыми – и на фоне блистающих весенних гор, и посреди красных, желтых и оранжевых костров осени. Он любовался темными силуэтами сельских домов на фоне занесенных снегом зимних рисовых полей.

Если написать китайские и японские имена по-английски, они будут напоминать облетевшие лиственные деревья зимой. Они будут звучать так же прозаично, как Джонс или Бетти. А иероглифы превращают их в поэзию. Имя Каяно будит в воображении образы колышущегося тростника и сельских домов под соломенными крышами. Иероглифы имени Нагаи означают «долгое благополучие».

В дни первых военных успехов Японии мрачные предостережения Нагаи казались смешными и трусливыми. Но уверенные улыбки сошли с лиц студентов, когда они узнали, что американский флот взломал японские шифры. Планы Токио стали известны американцам. В июне 1942 года большой японский флот попал в стальную ловушку, расставленную адмиралом Нимицем. Японцы потеряли четыре больших корабля и значительную часть авиации. Восстановить преимущество на море Японии так и не удалось. Но цензура строго следила, чтобы подобная информация не просочилась на страницы газет. В августе 1942 года американские морские пехотинцы высадились на Гуадалканале и остановили продвижение японцев на юг.

К началу 1943 года союзники добились полного превосходства в воздухе, что нарушило снабжение дальних японских бастионов Лаэ и Рабаул. Потери японского флота по тоннажу превосходили новые корабли. 1943 год стал плохим для Японии, но худшее было еще впереди. Американские самолеты совершали налеты на Японию с авианосцев или отдаленных китайских аэродромов. В ноябре 1943 года британский и американский начальники штабов собрались в Каире, где было принято решение захватить небольшие группы островов в Тихом океане – острова Гилберта, Маршалловы, Каролинские и Марианские острова. Японцы защищали каждый дюйм своей территории с самоубийственным героизмом, но американский стальной тайфун смел Тараву, аэродром Биак, Сайпан, Тиниан и Гуам. Сайпан был захвачен в июле 1944 года, в результате чего погибло тридцать тысяч японских солдат и двадцать две тысячи гражданских лиц. Американская морская пехота, поддерживаемая мощной авиацией и флотом, потеряла более четырнадцати тысяч человек. Поскольку Япония лишилась множества авианосцев, захват этих островов означал, что огромные американские бомбардировщики B-29 могли бомбить ее практически круглосуточно. Хиросиме и Нагасаки предстояло узнать о крохотном островке Тиниан!

Готовясь к крещению, Нагаи спрашивал об отношении католицизма к войне. Отец Морияма сослался на воззрение, сформированное святым Августином еще в IV веке: можно сражаться в «справедливой войне». Нагаи давно сомневался, что Япония ведет справедливую войну, хотя и Запад не считал носителем справедливости. Он пришел к практическому выводу: забота о раненых, будь они солдаты или гражданские лица, никак не может считаться аморальной. И с облегчением направил все свои силы на противодействие налетам. В подземной операционной он собрал приличный запас медикаментов и всего необходимого на случай, если разбомбят больницу.

Сверкающий под солнцем залив Нагасаки с трех сторон защищали лесистые горы. Выходил он на юго-запад, в Восточно-Китайское море. Такая защита была вполне надежной – если враги пойдут по суше или атакуют с кораблей. Но когда на Японию полетели самолеты, ситуация изменилась. Американские истребители утюжили небо над городом на малой высоте, а над ними сверкали в лучах солнца огромные бомбардировщики В-29. С августа 1944 года воздушные налеты стали практически ежедневными.

26 апреля 1945 года Нагаи описал в дневнике особо страшный налет. Когда все кончилось, в больницу прибыл грузовик с тяжелоранеными. Нагаи помогал переносить раненых, промывал раны, тех, у кого были возможны переломы, направлял на рентген. А потом он спустился в морг, чтобы обмыть трупы и зашить их раны – родные и друзья должны были увидеть близких в достойном виде. Работники рентгеновского отделения ненавидели эту работу, считая, что это не их дело. Но поскольку сам Нагаи всегда спускался в морг, даже если помощников ему не находилось, со временем они стали его сопровождать.

Бюллетени с именами выпускников, погибших на фронте, стали появляться с пугающей частотой. Нагаи возненавидел названия Лусон, Лейте и Иводзима с той же силой, с какой ненавидел китайские названия. Положение с продуктами ухудшалось, туберкулез свирепствовал. Тех, у кого подозревали заболевание, отправляли на рентген, и множество исследований провел сам Нагаи. Он получил немалую дозу радиации, когда исследовал пациентов больницы и обучал студентов. После того как многие радиологи, в том числе профессор Хольцкнехт, умерли от рака, вызванного гамма-излучением от рентгеновских аппаратов, была выяснена опасная доза – не более 0,2 рентген в день. Нагаи постоянно превышал ее, но, когда обеспокоенные коллеги говорили об этом, он отвечал: «Да, я все понимаю, но я должен учить студентов и выявлять случаи туберкулеза. Сейчас рискуют все японцы, и я не могу уклоняться от риска, с которым связана моя работа». В Китае Нагаи попадал в очень опасные ситуации, но ни разу не был ранен, и это вселяло в него ложное чувство защищенности. Он продолжал опасный флирт с гамма-лучами, полагаясь больше на надежду, чем на осторожность.

Но он начал замечать зловещие знаки. Нагаи стал сильно уставать, порой, когда он поднимался по лестнице, его охватывала дрожь. Из-за ночных налетов высыпаться не удавалось – ведь он должен был руководить защитой населения. В дневнике он писал, что иногда, когда силы его окончательно оставляют, он закрывает дверь кабинета и в одиночестве сидит перед статуэткой Девы Марии, стоящей на его рабочем столе. Он перебирает четки, и покой медленно возвращается. Медсестры стали замечать, что он засыпает где угодно, а проснувшись, начинает работать с удвоенной силой, чтобы наверстать потерянное время. Коллега убедил его пройти рентгеновское исследование. Результат Нагаи описал в своей книге.

Он стоял, поддерживая рамку и осознавая, какая она холодная. Он был одинок и напуган. Вот если бы рядом была Мидори! Он обследовал в этом кабинете десять тысяч пациентов и всегда стремился побыстрее узнать результаты интересных в медицинском отношении случаев. Как он мог быть таким холодным и нечутким? Теперь же он сам был напуган – ведь может оказаться, что он неизлечимо болен. У него было много таких пациентов, но он всегда командовал ими и переключал рычажки аппарата с ледяной объективностью. Теперь же лед сковал его собственное сердце. Во рту у него пересохло, сердце отчаянно колотилось.

Снимки они рассматривали вместе с радиологом. Нагаи не смог сдержать судорожного вздоха. В правой области живота виднелась зловещая тень, селезенка была значительно увеличена. Верхняя правая доля печени также была увеличена, желудок и кишечник опустились. Из-за давления снизу сердце слегка сместилось в сторону. Радиолог подавленно молчал. Нагаи первым нарушил тягостное молчание:

– Вызовите ассистента и дайте ему возможность поставить диагноз. Здесь немало материала для обучения.

Ассистент пришел, но, увидев снимок своего руководителя, не смог найти слов. Неожиданно дверь распахнулась. С широкой улыбкой вошла молодая медсестра:

– Профессор Нагаи, студенты четвертого курса собрались на лекцию.

Медсестра не поняла, почему доктора отворачиваются от нее, но улыбка профессора подбодрила ее.

– Отлично, сестра Оянаги! Я сейчас приду.

После лекции более тщательный анализ показал, что количество белых кровяных телец у Нагаи на 1000 процентов превышает норму, а количество красных на 40 процентов ниже нормы. Профессор взял листок с данными обследования и вслух прочел медицинский прогноз: «У пациента Нагаи лейкемия. Возможная продолжительность жизни – от двух до трех лет. Смерть медленная и мучительная».

– Господа доктора, – улыбнулся Нагаи подавленным друзьям, – мы должны быть реалистами. Однажды каждый из нас станет пациентом – неизлечимо больным пациентом.

Заметив печаль в глазах друзей, он выпроводил их из кабинета. Оставшись в одиночестве, Нагаи снял маску бесстрастного доктора. Его била дрожь. Он начал молиться:

– Господь, Ты ведаешь, как я слаб. Не знаю, смогу ли я это выдержать! Господь, почему все так рано?! Моя жена и дети! И незаконченная работа! – Он вспомнил Иисуса в Гефсиманском саду. – Господь, я знаю, Ты говорил, что каждый должен нести свой крест, но… Я так устал… А крест этот так тяжел…

Перед уходом профессор повернулся и посмотрел на рентгеновский аппарат, который посеял семена смерти в его крови. Он успокоился. Эта машина помогла ему написать докторскую диссертацию. Вместе с этой машиной он осветил тысячам соотечественников путь во мраке. Если бы у машины была душа, она испытывала бы глубочайшее сочувствие к своему компаньону, профессору Нагаи, и была бы готова разделить его груз. Аппарат давно не был таким блестящим и новым, каким привез его в больницу профессор Суэцугу. Краска облупилась, появились царапины – как и на самом Нагаи! Но разве это не лучшая смерть – умереть во имя служения людям? Нагаи почувствовал, что больше не дрожит. Душевный покой вернулся. Он даже испытывал чувство благодарности за достойно прожитую жизнь.

Тихий стук в дверь нарушил его размышления. Президент университета пришел выразить сочувствие. Нагаи поклонился и извинился за свою неосторожность.

– Нет, Нагаи-кун, вы не были неосторожны. Вы заболели, потому что думали о множестве пациентов, нуждавшихся в помощи, которой не мог оказать им никто, кроме вас.