В первые годы семейной жизни четы Нагаи в жизни японского общества происходили серьезные сдвиги. Но доктор Нагаи был слишком занят лекциями, написанием медицинских статей и рентгеновскими исследованиями, чтобы думать о политике. 4 апреля 1935 года родился его первенец. Родители назвали сына Макото, то есть «честность».
В середине 1930-х годов в Токио существовали три башни власти. Во-первых, был император Хирохито, личность довольно противоречивая. Дед Хирохито, император Мэйдзи, обладал реальной властью, но наследовал ему слабый император Тайсё, позор нации. Сына Тайсё, Хирохито, с детства воспитывали в строгости, готовя к роли императора, который «правит, но не управляет». Вторая башня власти – политики, финансисты и промышленники, относительно новые группы во все еще формирующейся демократии, где правом голоса обладало чуть больше половины граждан. Третья и самая влиятельная башня – милитаристы, убежденные в своем полубожественном праве вести Японию к военному и экономическому величию.
Когда некоторые политики и бизнесмены резко выступили против военной кампании в Маньчжурии и гигантских расходов на вооружение, расплата оказалась страшной. Семеро были убиты. Император Хирохито дважды выступал против кровопролития, но выслушивал жестокие отповеди со стороны наставника, принца Сайондзи. Хотя принц тоже был противником милитаристов, он постоянно напоминал императору о священном долге править, но не управлять. Убийства запугали оппозицию, и Япония превратилась в военную диктатуру. Средства массовой информации подвергались полной цензуре, а полиция стала частью армии. Полиция мыслей, кэнпейтай, следила за всеми. Имя отца Мориямы появилось в полицейских досье, потому что «христианство – это чуждая идеология, порождающая потенциальных шпионов».
В 1937 году в семье Нагаи родилась дочь, Икуко. Вечером 7 июля Нагаи спешил домой, чтобы увидеть это маленькое чудо. В тот день в Японии отмечали праздник Танабата, одинаково любимый и старыми, и малыми. Танабата – праздник несчастных влюбленных, принцессы-звезды Орихимэ и пастуха Кэнгю. Они так сильно полюбили друг друга, что Орихимэ перестала ткать императорскую парчу. Разъяренный император разделил влюбленных Млечным Путем, но каждый год 7 июля сороки складывают крылья и создают мост, чтобы Орихимэ и Кэнгю могли встретиться. В этот вечер японцы развешивают на ветках бамбука цветные бумажки со стихами: юные девушки просят верных супругов, дети – помощи в музыке, поэзии, каллиграфии и шитье. Нагаи стоял и смотрел, как счастливые дети в ярких хлопковых кимоно поют печальную песнь Танабата, которую он так любил в детстве. Душа народной песни – акогарэ, тоска по чему-то недоступному. Нагаи стало грустно, что многим японцам недоступна акогарэ Звездного праздника и они никогда не увидят чистого света Вифлеемской звезды. Сегодня слишком многие увлечены кроваво-красным светом Марса, бога войны!
На следующее утро по радио сообщили печальные новости. Китайские и японские войска вступили в открытую конфронтацию близ моста Марко Поло, откуда до Пекина было менее шестнадцати миль. Нагаи мрачно шагал в университет. Он не мог поверить, что Япония напала на Китай именно 7 июля. Праздник Танабата, как и многое другое в Японии, был подарком Древнего Китая! В отличие от Нагаи, японские офицеры были в восторге. Они были уверены в скорой победе в этой полномасштабной войне.
Японская армия, не теряя времени, мобилизовала всех, у кого был боевой опыт. Буквально через несколько дней Мидори увидела в почте официальную повестку, и сердце ее упало. Не прошло и месяца, как Нагаи отплыл в Китай в качестве главного хирурга медицинского корпуса Пятой дивизии. В Китае он провел тридцать месяцев, почти постоянно на фронте, и это открыло ему глаза на неоварварство милитаристов. Его терзало чувство вины за то, что он никак не помешал им захватить власть. В этот период Нагаи много писал – его письма и дневники дают представление о пути Пятой дивизии по Китаю.
В Китай они прибыли 19 августа 1937 года. Их путь пролегал по северной долине близ Великой стены, где они попали под ураганный огонь противника. Когда им удалось перегруппироваться, четыреста японцев были убиты или ранены, все рации уничтожены вместе с большей частью вооружения, а также медикаментов и продуктов. Они оказались безнадежно отрезанными от базового лагеря. В наскоро развернутый полевой госпиталь попало множество раненых, нуждавшихся в медицинской помощи, которой Нагаи не мог оказать. Он обратился к командиру и сказал, что положение отчаянное. Офицер ответил, что без подкрепления все они погибнут в течение ближайших двух суток:
– Мы потеряли связь со штабом. Единственный наш шанс, если кто-то ночью проскользнет за линию фронта и сообщит о случившемся.
– Господин, прошу разрешения попытаться, – мгновенно ответил молодой доктор.
Нагаи был опытным солдатом, и командир согласился.
Он перешел фронт под прикрытием темноты. До японского штаба было двенадцать миль, но главную опасность представляли первые мили, контролируемые китайскими солдатами. Нагаи полз, пробирался по каменистым осыпям, замирал среди валунов, плыл по реке, словно труп. В конце концов он сумел добраться до штаба и сообщить об отчаянном положении Пятой дивизии. В штабе пообещали немедленную поддержку и предложили Нагаи присоединиться к войскам, но он ответил, что хочет вернуться сейчас, потому что у него много раненых.
Успех вселил в Нагаи уверенность, и он принялся любоваться красотами природы Китая. Справа от него Великая стена шла по склону горы и терялась в тумане, слева простиралась огромная плодородная равнина с полями проса и сорго. На дереве, росшем посреди поля проса, он заметил что-то красное. Яблоки! Нагаи был голоден. Он кинулся на поле и принялся трясти дерево. Яблоки посыпались на землю. От бега Нагаи вспотел, но мгновенно похолодел – над его головой просвистела пуля. По-видимому, крестьянин решил защитить свой урожай. Нагаи позабыл о яблоках и кинулся бежать, как испуганный кролик.
Подкрепление подоспело вовремя. Китайцы отступили. Раненых эвакуировали, и у Нагаи появилось время записать свои размышления. Он старался забыть о доме и целиком сосредоточиться на работе, но это ему не удавалось. Китайские дети были так похожи на его детей, китайские матери постоянно напоминали ему о Мидори, а старики – об отце. «Смотришь на их лица и понимаешь, что они добрые люди и думают и чувствуют то же, что и мы. Нам говорили, что уничтожать противника – это не убийство, а война за мир и справедливость. Правда? И где же мир и справедливость? Мне все труднее их увидеть».
Через несколько недель, когда он оперировал в большой палатке, Нагаи стал свидетелем яростного спора. Он прислушался.
– Но я должен ампутировать! Подумайте, что важнее – ваша жизнь или левая рука?
– Левая рука, – со слезами отвечал солдат. – Я скрипач!
В палатку внесли солдата с простреленной челюстью.
– Попытайтесь накормить его чем-то жидким, – приказал санитару Нагаи.
Боевые действия были в разгаре, еды почти не оставалось. Молодой санитар отправился поискать птичьи яйца, но ничего не нашел, ведь была осень. Но он заметил пчелу и пошел за ней. Через несколько часов он вернулся с медом, но пчелы страшно искусали ему лицо и руки. «Война, – писал Нагаи в дневнике, – пробуждает в людях лучшие, но и худшие качества». В эпоху расовой и теологической нетерпимости отношение Нагаи к представителям других национальностей и религий вселяет надежду. Записав в дневник, что силы и душевный покой дает ему карманный Новый Завет, он добавил стихотворение, посвященное другу, умершему утром: «Когда рассвет озарил восток, мой однополчанин мирно вознесся на небеса». Нагаи добавил: «Я нахожу истинную любовь среди обычных солдат. Эти люди выросли на бедных фермах или в городских трущобах. У них почти нет образования. Но разве не об этой любви говорил Иисус в Евангелии от Матфея, 25, о любви, которая дарует вход в Царствие Отца Его?»
Нагаи вспоминал свое душевное состояние во время войны в Маньчжурии в 1933–1934 годах. Сейчас же, хотя война была более жестокой, в душе его царил покой. Он совершенно изменился! Как-то вечером он описал в дневнике восторг, охвативший его в тот день, когда он промывал пораженную гангреной ногу китайского военнопленного перед операцией. Неожиданно он понял, что испытывает к раненому китайцу то же сочувствие, что и к раненым японцам. Он записал в дневнике: «Теперь я понимаю, что оказался в Китае не для того, чтобы кого-то убивать или одерживать победу в войне. Я оказался здесь, чтобы помогать раненым – и китайцам, и японцам, и гражданским, и военным».
Китайское мирное население часто оказывалось под ураганным обстрелом и перекрестным огнем. Японцы брали штурмом город или деревню и находили на улицах взрослых и детей с оторванными конечностями. Нагаи создал специальную группу, которая делала все возможное для раненых гражданских и детей. Фотографии этой группы Нагаи отправил в Нагасаки. Его друзья по Обществу святого Винсента де Поля в соборе Ураками распространили информацию, и на фронт вскоре стали поступать продукты, одежда и детские игрушки.
Нагаи с удивлением узнал, что в Китае есть немало филиалов Общества святого Винсента де Поля, и стал отправлять посылки китайским винсентианцам. Когда он впервые создал пункт первой помощи китайским гражданским лицам, к его инициативе отнеслись с подозрением – причем с обеих сторон. А вдруг китайский старик подходит к японцам, скрывая в рукавах гранаты? Нет, он всего лишь боится японских врачей в военной форме! Постепенно недоверие исчезло, и за помощью стали обращаться очень многие.
Война продолжалась, и потери японцев росли. Китайские генералы не располагали такими же возможностями, как японцы, и отказывались вступать в большие сражения. Их стратегия была иной: китайские войска рассеивались по большой территории к западу и подстерегали японские авангарды, успевая отступить, прежде чем подойдет подкрепление противника. Линия фронта сильно растянулась, что заметно осложняло доставку боеприпасов и всего остального. Усугубляла ситуацию суровая китайская зима. Солдаты начали умирать от обморожений. Главным утешением становилось сакэ – но не для Нагаи. Женившись на Мидори, он перестал пить. Его утешением был дневник, но возникла проблема с японской поэзией: «Мои стихи оказались плоскими и прямолинейными, а ведь хорошее хайку или танка[17] должны оставлять место для сердца читателя». Пример: «Трупы солдат-коммунистов, совсем мальчишек, лежат на горной траве, а над ними расцветают колокольчики!»
В некоторых дневниковых записях Нагаи сквозит гнев и горечь. Со скорбью закрыв глаза погибшего солдата, он пишет об эгоистическом национализме и пустой пропаганде генералов и политиков, из-за которых погиб этот юноша, а ведь он мог дать этому миру так много! Но чаще Нагаи писал о чем-то хорошем – например, о благородстве обычных пехотинцев и младших офицеров. Он часто рассказывает о потрясающей красоте китайской природы и о величии китайской культуры.
Христианство Нагаи становилось более глубоким, но одновременно и более японским. В детстве он был синтоистом и часто присутствовал на суровых и прекрасных синтоистских богослужениях. Но, как и большинство японцев, он также бывал на множестве буддистских похорон и поминаниях усопших, где читал самую распространенную в японском буддизме молитву – нэмбуцу. Нэмбуцу – это сама простота, бесчисленное повторение молитвы: «Наму Амида Буцу» («Я вверяю себя тебе, Будда Амида»). Нагаи создал своего рода христианское нэмбуцу. Он выбирал короткую фразу из Псалтири или карманного Нового Завета, который всегда носил с собой, и повторял ее снова и снова. Он описывал множество случаев, когда в его операционной палатке оказывались десятки тяжелораненых солдат и им приходилось дожидаться своей очереди, лежа прямо на земле. В такие дни ему приходилось работать чуть ли не круглосуточно, тело и разум буквально отключались, но он обретал душевное равновесие, непрерывно повторяя: «Господь милостиво возвращает мертвых к жизни». Он часто повторял слова изгнанного пророка Исайи: «Ибо ради Тебя нас убивают весь день; нас считают овцами на заклание».
Иероглиф «нэмбуцу» состоит из двух – «сердце» и «сейчас». Молитва нэмбуцу – это уход от мыслей о прошлом и будущем. Это выход из шума мыслей и обретение в своем сердце вечного, безмятежного Настоящего Абсолюта. Для Нагаи это означало покой в Том, кто называл себя «Я есмь Сущий». Эта древняя практика восточной молитвы дарила Нагаи абсолютный покой в самых страшных местах и помогала понять смысл слов Паскаля: «Не просто изучайте Священное Писание, а молитесь». «Я открыл для себя, что слова Писания реальны, – писал Нагаи, – даже более реальны, чем война вокруг меня… Я обрел истинный покой, доверив себя и своих людей божественному провидению. Это истинный путь Господа, сказавшего нам: “Посмотрите на птиц небесных и лилии полевые!”»
Буддисты часто повторяют нэмбуцу, перебирая бусины на нитке, в точности как католические четки, и это позволяет им молиться во время прогулки или поездки в автобусе. Нагаи обнаружил, что четки очень помогают молиться. Он называл их «карманной церковью» и молился с их помощью во время долгих переходов и передышек между боями. Четки помогали ему молиться, когда он был слишком отвлечен или возбужден, чтобы «мыслить». В дневнике он описал множество ситуаций с четками, и вот лишь одна. В Рождественский сочельник 1939 года китайцы неожиданно атаковали, убили 300 японцев, а оставшиеся 240 оказались в окружении. Командир сказал Нагаи:
– Если ночью они атакуют, нам конец. Я приказываю вам собрать всех раненых вокруг флага и облить бензином. Если китайцы атакуют, подожгите бензин, чтобы китайцы не получили ни пленных, ни нашего флага. Такой приказ мне ненавистен, но это мой долг.
Положение японских войск было очень тяжелым. Люди давно не ели и не отдыхали. Командир разделял тяготы, выпавшие на долю его солдат. Перед Нагаи встал нелегкий выбор. Каждый японский солдат должен был предпочесть почетное самоубийство плену. Нагаи скомандовал своим подчиненным:
– Скажите раненым, чтобы они были готовы к переходу, и оставьте меня. Я должен помолиться. Обращайтесь ко мне только в экстренном случае.
Нагаи отошел в сторону, упал на колени и стал молиться, забыв о последствиях неподчинения. Он забыл обо всем – о смерти, о жене и детях. Он полностью доверился Богу. Нагаи целиком сосредоточился на своих пятидесяти четырех бусинах, и это простое путешествие настолько его поглотило, что он не заметил вернувшегося через несколько часов посыльного. Тот осторожно кашлянул, низко поклонился и сказал:
– Господин, прошу прощения. Сообщение от командира. Подкрепление только что сокрушило врага.
Вскоре после этого события доставили почту – и письма от Мидори. Каждое ее письмо было для Нагаи лучом света, но на сей раз все оказалось по-другому: Мидори сообщала о смерти их дочери Икуко и его отца! И тут же на Нагаи навалились годы военных лишений со всеми их кровавыми переходами по болотам и морозным горам. Он был настолько подавлен физически и морально, что ему хотелось, словно зверю, забиться в нору и заснуть, пока смерть не заберет его. Он ощутил дыхание темной ночи души.