В 1934 году Такаси был ассистентом главы отделения радиологии с жалованьем в сорок йен в месяц. Со смертью отца Мидори пришел конец и торговле скотом. Состояние японской экономики ухудшалось. На сорок йен Нагаи не мог содержать себя, жену и тещу. В период с 1930-го по 1936-й экспорт резко сократился, а импорт вырос на 29 процентов. За эти шесть лет йена вдвое обесценилась. Чтобы свести концы с концами, Мидори начала выращивать на пастбищах овощи, что очень веселило ее мать, Цумо. В переводе с японского «Мидори» означает «зелень», и у дочки оказались поистине зеленые руки! Работа в саду и огороде доставляла ей огромную радость. Больше огородничества она любила только шитье, и это очень нравилось Такаси. После свадьбы он ни разу не покупал готовую одежду. Мидори поняла, что ему не нравятся синтетические ткани. Когда холостяцкая одежда окончательно износилась, он с удивлением понял, что носит все натуральное – от перчаток и носков до нижнего белья. Все это Мидори сшила из хлопка, шерсти или шелка. Она сшила ему твидовое пальто – точно такое же, как в витринах лучших портных Ураками. Такаси понял, что Мидори практически идеальная жена, какой она описана в Книге Притчей Соломоновых, глава 31.
Иностранцы, посещавшие Японию, всегда поражались нежности и грациозности японских женщин. Изысканность женщин уходила корнями в историю. Если европейские женщины начали читать и писать только в XVI веке, японские дамы уже в VIII веке писали изысканные стихи «Манъёсю». В начале XI века придворная дама Сикибу Мурасаки написала «Повесть о Гэндзи», классику мировой литературы, первый великий роман со времен «Илиады» и «Одиссеи» Гомера. Ранняя женская литература получила широкое распространение и сформировала четкий идеал женской грации для высших классов. Учитывая однородность японского общества, идеал этот быстро распространился и на низшие слои.
Идеальная японская женщина должна быть подобна бамбуку – изящная, нежная, чуткая и сильная. Легчайший ветерок шелестит тонкими листьями бамбука, но осенним тайфунам не под силу вырвать его с корнем. Гигантские кедры и кипарисы не выдерживают бури, а тонкий бамбук продолжает безмятежно тянуться к солнцу.
Помимо обширной литературы, воспевающей идеалы женственности, в каждом японском городе и деревушке имеются весьма популярные курсы тя-но-ю (чайной церемонии), икебаны (искусства аранжировки цветов) и шитья. Занятия эти – очень серьезное дело, необходимые этапы мити, то есть подготовки к браку и материнству. Нагаи с радостью узнал, что у его жены имеются дипломы по икебане и шитью и что она любит чайную церемонию. После свадьбы она открыла в своем просторном доме вечернюю школу, где стала преподавать икебану и шитье.
Семья Нагаи никогда не испытывала недостатка в свежих овощах. Мидори выращивала картошку, китайскую и обычную капусту, лук, батат, листовую горчицу, редис. Она засеивала целые поля ячменем, большую часть которого продавала. Иногда Нагаи шутливо говорил жене, что когда-нибудь жуткие зеленые щупальца захватят весь дом и пожрут его хозяев. И все же он с неизменным удовольствием наблюдал, как Мидори в мешковатых рабочих штанах монпэ, которые стали традиционной женской одеждой военного времени, работает в саду. Воспитанные девочки из школы Дзунсин, где Мидори продолжала преподавать, проходили мимо в великолепных кимоно. Они останавливались и торжественно кланялись:
– Сэнсэй, коннити ва. Добрый день, учительница.
Мидори никогда не стыдилась своей работы. Она прерывала свое занятие, разгибалась и точно так же торжественно кланялась, отвечая на приветствие. А затем девочки и учительница торжественно прощались с такими же глубокими поклонами. Нагаи любил эту женщину с изящными, но сильными руками, которая одинаково искусно устраивала классическую чайную церемонию и полола грядки.
В университете им удалось добиться открытия нового факультета радиологии. Работы у Нагаи прибавилось. Его статья о камнях в почках была опубликована в медицинском журнале. Мидори с удивлением замечала, что муж превращается в классического рассеянного профессора. С головой уйдя в работу, он мог днями не разговаривать с ней. Оставлял одежду там, где снял ее. Рабочий стол его был завален визитками пациентов, журналами и книгами. Иногда он робко спрашивал:
– Мидори, у тебя найдется минутка? Никак не могу найти письмо из университета Киото.
Поведение мужа никогда не раздражало Мидори. Она говорила матери, что его работа в отделении радиологии – это главное. А все прочее, включая работу по дому, распоряжение деньгами, покупки, решение вопросов, связанных с преподаванием в школе Дзунсин и вечерней школе, а также садоводством и огородничеством, Мидори взяла на себя.
На воскресных и праздничных мессах Нагаи часто слышали, как отец Морияма говорит о красоте простой семейной жизни в Назарете. Эта история, говорил он, показывает величайшую ценность обычной семейной жизни и то, как благодать Господня проявляется в рутине повседневных дел. Это напоминало Нагаи детство, когда мать учила его искать вселенную в миске риса: «Внимательно посмотри на рис и постарайся увидеть за ним бесчисленные поколения крестьян, которые возделывали землю и создавали рисовые поля, несмотря на засухи, наводнения, бедность, войну и чуму. Постарайся увидеть и своих родителей, которые тяжело трудились, чтобы купить этот рис и приготовить его». Свои уроки мать Нагаи заканчивала глубоким поклоном со сложенными перед собой ладонями. Она читала благодарственную молитву, которая объясняла мальчику все это и сущность самой вселенной: «Наму Амида Буцу. Мы полностью в твоей власти, Амида Будда».
Родители Нагаи были синтоистами, но в Японии часто можно услышать буддистскую молитву от синтоистов. Как большинство старых самурайских семей, семья матери Такаси исповедовала дзен-буддизм. Мать рассказывала ему, как бонза[16] в дзен-храме учил детей истинному смыслу иероглифов. Например, два иероглифа, составляющие слово «аригато», то есть «спасибо», буквально означают «то, что возникло с трудом». За всем, что мы получаем, используем и чем владеем, стоят трудности, преодолеваемые с большим трудом. Слово «сигото», то есть «работа», состоит из двух иероглифов, означающих «акт служения». Все мы живем за счет бесчисленного множества других «работников», и наш долг перед обществом – хорошо выполнять свою работу не ради материальной компенсации, но из благодарности. Так мальчик знакомился со знаменитой трудовой этикой Японии. Став христианином, Нагаи с благодарностью вспоминал мягкую, домашнюю духовность матери.
У декана нового факультета радиологии профессора Суэцугу было много дел. Все больше врачей требовали лекций по рентгеновской диагностике. Профессор попросил помощи у Нагаи, и тот начал читать лекции для врачей общей практики. Количество слушателей стремительно росло, а вместе с этим росла и уверенность декана в своем ассистенте. Нагаи предложили написать соответствующий раздел для университетского учебника. Энергия и способности Нагаи произвели впечатление на администрацию университета, и его назначили главврачом университетской больницы.
Известный в Ураками христианин Тагава предложил Нагаи вступить в Общество святого Винсента де Поля. Нагаи никогда не брался за что-то новое, не узнав все в мельчайших подробностях. В библиотеке он взял книги, посвященные обществу, созданному в 1833 году французом Фредериком Озанамом для помощи бедным. Озанам, как и Нагаи, был ученым, профессором Сорбонны. Прежде чем обрести истинную веру, он прошел сложный путь сомнений и всю жизнь испытывал симпатию к атеистам и агностикам. Нагаи продолжал читать с нарастающим интересом.
Учась в Сорбонне, Озанам часто бывал в трущобах Парижа. Пребывая в подавленном настроении, он зашел в ветхую приходскую церковь Святого Стефана – и с изумлением увидел в ней коленопреклоненного Андре Ампера, одного из самых выдающихся ученых мира! Когда Ампер выходил, Озанам подошел к нему:
– Профессор, я вижу, что вы верите в молитву?
– Все должны молиться, – ответил ему Ампер.
Этот ответ поразил Нагаи в самое сердце. Он вспомнил, что и сам обрел Бога через молитву, но не сделал ничего, чтобы помочь другим пройти тот же путь.
Нагаи вступил в Общество святого Винсента де Поля. Во время первого же похода в маленькую деревушку на Каминосиме он с изумлением обнаружил, что у всех жителей трахома. Он стал регулярно организовывать воскресные вылазки, приглашал присоединиться университетских врачей и медсестер. Он делал все, чтобы обеспечить бесплатное лечение бедным.
Как-то раз он навещал женщину, больную гонореей. Стыдясь своей болезни, она вместе с пятилетним сыном бежала в горы. Женщина почти ослепла. Они с ребенком выживали только с помощью друзей – и нескольких кур. Когда Нагаи впервые пришел к ним, женщина разозлилась и отказалась разговаривать с ним. На следующей неделе он принес ей одежду и еду. Когда он уже собирался уходить, женщина сказала:
– Доктор, я чувствую аромат цветов сливы. Разве это не прекрасно?
Нагаи забрался на гору, сломал ветку цветущей сливы и принес женщине, чтобы она могла насладиться нежным ароматом. В дневнике он записал: «Помощь истинна лишь тогда, когда помогает восстановить достоинство человека».
Холодным февральским вечером 1935 года он засиделся в стылой лаборатории допоздна. Утром он проснулся с болью в горле и температурой. Мидори предложила ему остаться в постели, но он обещал ассистировать на сложной операции. Чувствуя себя больным, он попросил лор-врача сделать ему укол. Через десять минут он уже был в операционной. И вдруг в глазах у него потемнело, живот свело, а сердце отчаянно забилось. Он понял, что работать не сможет, извинился, выбежал из операционной. Его несколько раз вырвало черной кровью. Дыхание стало прерывистым. Профессор Суэцугу уложил своего ассистента в постель и сделал ему укол. Он понял, что у Нагаи случился анафилактический шок из-за аллергии на определенные препараты. Такое состояние может вызвать внутреннее кровотечение, отеки и смерть. Глаза Нагаи закрылись, лицо распухло, словно футбольный мяч. Вскоре рядом с ним оказался священник собора. Нагаи, чувствуя близость смерти, изо всех сил старался расслышать его слова.
– Чадо Божие, признавая все грехи своей жизни, проси прощения, ибо были они против Бога, который есть сама любовь… Обратись ко Христу, ибо пострадал Он и умер за наши грехи… Прими болезнь свою с благодарностью, ибо ты можешь претерпеть ее как жертву Христа на Кресте… Помолимся Господу, чтобы ты поправился…
Нагаи шепотом перечислил священнику свои грехи, а тот прочел молитву отпущения и провел ритуал помазания. Знакомый запах пряного масла казался пришедшим из иного мира. Разум Нагаи туманился. Он чувствовал близость смерти, но испытывал поразительный покой.
Кто-то взял его за руку. Женщина? Она сжимала его ладонь и плакала. О Мидори… И вдруг Нагаи захотелось жить. Напряженный голос произнес:
– Пульс 130, дыхание 36…
Еще укол. «Если я умираю, – подумал Нагаи, – это хорошее место. Рядом со мной Мидори и мои коллеги». Он вспомнил изречение Конфуция, которое так нравилось ему еще в школе: «Если утром ты открыл путь истины, то вечером можешь спокойно встретить смерть».
Нагаи поправился, но эти события сильно изменили его. До этого момента он не верил, что смерть близка, – даже во время самых жестоких сражений в Маньчжурии. Теперь же он заглянул прямо в ее холодные глаза. Один укол открыл ему истинный смысл древнеяпонского изречения: «Жизнь быстротечна, как роса Адасино и дым над горой Торибэяма», где сжигали умерших в старом Киото и где сохранилось множество древних надгробий. Нагаи впервые «попробовал на вкус» собственную смертность. С этого дня он стал больше времени уделять чтению Библии и часто приходил в собор один.
После того случая у него развилась астма. Холод, лабораторные кролики, искренний смех, сакэ и плотный ужин, табачный дым или физическая нагрузка – он начинал задыхаться практически от всего. Как-то вечером, когда он плохо себя чувствовал, Мидори уговорила его лечь пораньше. Такаси только лег в постель, как вдруг ему сообщили, что старому крестьянину-астматику из Иппонги, которого доктор навещал по поручению Общества святого Винсента де Поля, так плохо, что он практически не может дышать. Нагаи мгновенно собрался, хотя Мидори уговаривала его остаться дома. Она помогла ему одеться – теплое кимоно и пальто. Несмотря на протесты мужа, Мидори заставила его надеть две пары носков, перчатки и хлопковую маску на рот и нос, а потом помогла натянуть резиновые сапоги. Он вышел из дома с докторским чемоданчиком в одной руке и крепкой тростью в другой. Позже он писал, что ощущал себя настоящим эскимосом.
Крестьянин жил в полутора милях на холмах. Нагаи шагал, тщательно следя за собственным дыханием. Старика он обнаружил сидящим в постели. Плечи его содрогались, когда он пытался сделать глубокий вдох. Говорить он не мог, но взгляд молил о помощи.
– Скоро тебе станет лучше, старый приятель, – сказал Нагаи, делая укол адреналина и камфары.
Буквально через полминуты лицо старика расслабилось, а дыхание замедлилось. Нагаи оставил ему лекарств на пять дней и простился:
– О гэнки дэ. Поправляйтесь.
Старик с благодарностью поклонился и подарил доктору «два ярких алмаза, блиставших в уголках его глаз».
Нагаи снова вышел в холодную ночь. Снег усилился, луны не было видно. Он подумал, что спускаться будет легче, и пошел быстрее. Но это была ошибка. Буквально через несколько шагов начался приступ астмы. На склоне холма, прямо у дороги, он заметил яму для хранения картошки. Почти ничего не видя сквозь снег, он забрался в яму и свернулся на земле клубочком. Он судорожно хватал воздух, его трясло. У него в чемоданчике был адреналин, но он понял, что не сможет сделать себе укол трясущимися руками в полной темноте. Паника нарастала, а вместе с ней разгорался астматический огонь в легких. До рассвета еще семь часов, а в такую пургу никто не пройдет по дороге. Нагаи больше не был доктором, превратившись в испуганного пациента.
Но вскоре он увидел вдали человека с фонарем и крепкой палкой. А потом услышал испуганный голос:
– Это ты? Это же ты, правда?
– Да, – выдохнул он. – Быстрее, Мидори, свети!
Она открыла его чемоданчик, наполнила шприц и сделала укол. Тяжелый камень, душивший Нагаи, исчез. Он склонил голову на грудь жены и подумал: «Наверное, так чувствуют себя души, покидающие чистилище».
Мидори сказала, что потащит его на спине. Хотя она, как большинство японских жен, называла его судзин, «господин», в их семейной жизни было немало сфер, где она была главной. Конверт с зарплатой Такаси отдавал ей нераспечатанным, и именно она определяла бюджет на месяц, включая и размер карманных денег мужа. И сейчас Мидори заговорила таким тоном, что Нагаи понял: возражать ей бессмысленно. Она опустилась на одно колено, и он тяжело навалился ей на спину. Резкое движение вперед и вверх, и они поднялись. Мидори даже удержала фонарь. В теплом желтом свете перед ними бесшумно падал снег. Нагаи вспомнил, как когда-то давно тащил Мидори в больницу. Но она была совсем легкой, а он весил больше 150 фунтов! Но изящный бамбук не ломается.