В июне 1934 года над мирными зелеными полями Японии стремительно носились ласточки. Но либеральные социологи весьма мрачно оценивали настроение населения. «Прогрессисты» (те, кто одобрял «новый курс», предложенный Рузвельтом на выборах 1932 года) качнулись вправо. В конце 1920-х годов Япония сильно пострадала от Великой депрессии. Когда западные страны установили заградительные тарифы на японские товары, страна снова почувствовала себя слабой, отделенной и угнетаемой. Но японцы знали, что их страна – единственная крупная держава Азии и Африки, не превращенная в колонию. Так почему же Запад воспринимает их как неполноценных «цветных»? После Первой мировой войны Япония входила в число стран-победительниц и присутствовала на Парижской мирной конференции. Страна приложила массу усилий, чтобы включить в окончательную декларацию пункт о недопустимости расовой дискриминации. Против этого резко выступил представитель Австралии Билли Хьюз. Он заявил, что такой подход может изменить «белую Австралию» – это выражение глубоко оскорбило японцев. Была и еще одна оскорбительная и расистская фраза – «желтая опасность». Немецкий кайзер Вильгельм II произнес ее в 1895 году, когда ему приснился сон, в котором орды с Востока разрушали города Европы. Это «пророческое» предостережение он распространял с почти религиозным пылом. Японцев оскорбляла готовность европейцев принимать это пророчество от человека, который сам разрушил немало европейских городов!

О «желтой опасности» продолжали говорить, и японская пресса сообщала гражданам о позиции представителей Запада. Все больше японцев начинали верить, что Запад не собирается позволять Японии оставаться единственной мощной и влиятельной «цветной» нацией. Японцы, которые формировали общественное мнение, то есть писатели, журналисты, профессора, учителя, служащие, в 1920-е годы, то есть после Первой мировой войны, тяготели к идее западной демократии. Но события начала 1930-х охладили их пыл. Демократия оказалась расистской, а кроме того, переживала экономические трудности и пребывала в состоянии моральной анархии: стремительно росло количество разводов, супружеская неверность становилась нормой, а чикагские гангстеры откровенно плевали на полицию. Дикая новая музыка и танцы и весьма откровенные наряды лишний раз доказывали развращенность Запада, неприемлемую для консервативных конфуцианских японцев.

Милитаристы и ультраправые быстро поняли, как использовать эти настроения для продвижения своего простого тезиса: государство будет в безопасности, только когда Япония в экономическом и военном отношении станет такой же сильной, как страны Запада. Они заявляли, что западные демократии собираются низвести Японию до уровня Китая и Индии. Запад стал врагом! Японцы, воспринявшие западную идеологию коммунизма и христианства, превратились в предателей полубожественной Японии в час опасности.

Христианский Ураками очень быстро почувствовал на себе всплеск национализма и синтоизма. Отец Морияма и сам собор вызывали острый интерес у все более правой полиции. Доктор Нагаи понял, что интерес к христианству угрожает продвижению по службе в государственном медицинском университете. Когда о его новом увлечении узнал отец, он сразу же приказал сыну немедленно вернуться домой. Несколько дней Нагаи-старший, пользуясь авторитетом главы семьи и собственным влиянием, убеждал сына отказаться от подобных идей. У Такаси как у первенца есть особые обязательства перед другими членами семьи, живыми и умершими.

– Нет большего оскорбления для предков, – гремел Нагаи-старший, – чем тёнан («старший сын»), который попрал сыновнее благочестие и древнюю веру.

На что сын отвечал, что предки приняли синтоизм, потому что искали истину, и, если он найдет истину в Евангелии, это ничем их не оскорбит. Разве предки, приняв синтоизм, не отказались от другой веры?

– Синтоизм уходит корнями в самые истоки нашей страны! – возмутился отец.

Такаси любил и уважал отца, который с раннего детства всегда указывал ему верный путь. И все же сам он был подобен ему же! Наверняка предки сейчас улыбались, потому что много лет назад тот же самый человек, отец Такаси, настоял на своем и пошел своим путем, чтобы стать доктором новой западной медицины. И все же стареющий доктор категорически возражал против крещения сына.

В Нагасаки Нагаи вернулся расстроенным. Он сразу же направился к санитару-катехизатору. У того имелись собственные тяжелые воспоминания об изгнании в Вавилон. Возрождение антихристианских чувств в японском обществе разбередило старые раны. Обида на ми-синдзя, то есть нехристиан, начинала поднимать свою уродливую голову. Выслушав Нагаи, санитар резко ответил:

– Учитель говорил: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, тот недостоин Меня».

Эти слова поразили Нагаи и поселили в его душе еще больше сомнений. На следующий день Нагаи пришел к тому, кто мог дать ему более разумный совет, к старому Дзиндзабуро Морияме. Морияма, не перебивая, выслушал Нагаи, сочувственно покивал и рассказал очередную историю.

Через несколько лет после того, как христиан Ураками освободили из тюрьмы Цувано, он получил письмо от брата Мориоки. Он писал, что его отец допрашивал христиан в Цувано и на его совести смерть тридцати шести человек, в том числе младшего брата Дзиндзабуро, Юдзиро. Сын Мориоки стал христианином и вступил в монашеский орден. К письму он приложил деньги на дорогу в надежде, что Дзиндзабуро согласится приехать к нему в Цувано. Дзиндзабуро поехал и встретился с братом Мориокой на вокзале. Они двадцать минут молча шли к лагерю, расположенному за городом. Дзиндзабуро с болью в сердце вспоминал прошлое. Главное здание тюрьмы снесли, но пруд сохранился! И низкая каменная стена за прудом – то самое место, где умер его лучший друг, двадцатишестилетний Ясутаро, которого поместили в ящик, где он не мог ни сидеть, ни стоять, ни лежать. Ящик заколотили и оставили на стене посреди зимы – через двадцать дней милосердная смерть отправила его домой, к Господу.

Дзиндзабуро опустился на колени. Брат Мориока встал на колени рядом, склонившись лбом до самой земли. Он не мог сдержать слез – такое страдание причинил им обоим его отец. Дзиндзабуро повернулся и обнял его.

– Твой отец думал, что исполняет свой долг перед государством. Он искренне верил, что христианство для Японии вредоносно и опасно. Он по-своему признал свою ошибку, когда отправил моего брата к нашей сестре Мацу. Знаешь, с того времени я постоянно молился о твоем отце. Уверен, что Юдзиро молится о нем на небесах. Ты обрел веру – и это сделало смерть моего брата более значимой. Это еще один пример великой истины, которую ты, брат, понимаешь лучше меня: Бог все видит; тяготы, мрак и страдания становятся возможностью для благодати, но для этого нужно продолжать верить.

Дзиндзабуро закончил рассказ, попросил, чтобы из кухни принесли новый чайник, и сменил тему разговора.

Нагаи медленно брел домой по дороге вдоль подножия горы Конпира. Крещение причинит боль отцу и станет нарушением сыновней преданности и конфуцианской этики, впитанной им с молоком матери. Были и другие проблемы. Например, некоторые германские критики Библии заявляли, что для постижения истинного учения Иисуса нужно многому учиться. Не будет ли правильнее отложить крещение, пока отец не смирится с этой мыслью? Кроме того, Нагаи чувствовал свой долг – долг пионера японской радиологии. Почему бы не отложить крещение, пока его не повысят с должности ассистента до профессора? После повышения он сможет креститься и сделать для христианства гораздо больше.

Нагаи пришел домой. Он сел на татами за низкий столик, достал «Мысли» Паскаля и раскрыл книгу. Он прочел не больше абзаца и натолкнулся на фразу, которая сразу привлекла его внимание: «Для тех, кто хочет видеть, света всегда достаточно. Для тех, кто видеть не хочет, всегда темно». И все сразу стало ясно – он откладывает крещение, чтобы и дальше оставаться в темноте!

Он принял решение, но боль не исчезла. Когда он пришел к отцу Морияме, в душе его царили те же чувства, что на маньчжурском фронте.

– Я сознаю свое несовершенство, но я пришел просить о великом благодеянии крещения, синпу-сама.

Священник спросил, достаточно ли у него было времени на раздумья: спешить с крещением не следует. Но Нагаи уверенно ответил:

– Синпу-сама, я твердо убежден в своем решении – точно так же твердо убежден в его неправильности мой отец. Мы серьезно поспорили. Чем дольше я откладываю этот шаг, тем тяжелее нам обоим. Пожалуйста, давайте поговорим, и вы решите, готов ли я к крещению.

Они побеседовали, и священник твердо уверился в решимости и готовности Нагаи. Отец Морияма согласился крестить его через несколько недель, перед утренней мессой.

Это произошло в июне 1934 года, в самом начале цую, сезона дождей, необходимых для посаженного в мае риса. Нагаи поднялся еще до рассвета и поспешил в собор под моросящим дождем. В утреннем полумраке он увидел здание западной архитектуры, и это в очередной раз напомнило о словах отца, что он предает свою семью и свою культуру. В сакристии его ожидали священник, санитар-катехизатор и еще один человек, загорелый, крепкий крестьянин в средневековом одеянии алтарника – и это снова показалось Нагаи таким же странным, как и на первой в его жизни рождественской мессе. Отец Морияма выбрал его в качестве крестного отца Нагаи. Это был двоюродный брат Мидори, и в будущем этот факт сыграл очень важную роль.

Они вчетвером вошли в слабо освещенный баптистерий. Позже Нагаи писал, что при виде, как священник готовит купель, его охватило чувство паники. Он знал, что ему нужно «отречься от сатаны и всех дел его». Неожиданно последствия такого обещания показались ему бесчеловечными. Как можно отречься от того, чем он занимался всю свою взрослую жизнь? От того, что все вокруг считали частью нормальной жизни? Как можно пообещать стать наполовину человеком или наполовину японцем? Священник положил на язык Нагаи щепотку соли. Нагаи молился об освобождении от былых вожделений, и на него снизошел покой. Латынь перестала казаться чуждой. Он слышал гармоничный родной язык многонациональной семьи, состоящей из представителей всех рас и культур. Он слышал возвышенный язык несравненных месс Бетховена, Баха и Гайдна. «Я», от которого он отрекся во имя Христа, было «малым я», и древние философы Востока противопоставляли его «Великому Я», одушевляющему вселенную и придающему смысл малому человеческому существованию.

При крещении Нагаи выбрал себе имя иезуита-мученика Павла Мики, одного из двадцати шести распятых в Нагасаки в 1597 году. Нагаи восхищался и высокой духовностью Павла Мики, и его глубочайшим ощущением нихон-тэки, истинного духа Японии, чему научил его отец, генерал замка Укон Такаяма.

Мидори часто просила отца Морияму молиться о Нагаи, когда тот был на маньчжурском фронте. Священник догадывался о чувствах молодых людей и рассказал о них крестному отцу Нагаи. Крепкий медлительный крестьянин согласился стать накодо, то есть сватом. Убедившись в том, что Мидори и Нагаи любят друг друга, он организовал официальную встречу. После этого он спросил каждого, хотят ли они развития отношений. У Нагаи имелась серьезная проблема, и он рассказал о ней крестному:

– Я занимаюсь рентгеновской диагностикой. Это очень важно для развития медицины, но пока что многое неясно. Многие радиологи заболели раком и умерли. Я осознаю, что тоже могу умереть молодым. Мидори должна это понимать, прежде чем она решится связать свою жизнь со мной.

Мидори всегда любила Книгу Руфи и часто читала ее девочкам из школы Дзунсин. Слова этой книги описывали для нее сущность брака: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою». Нагаи стал ее народом и избрал ее Бога. Она была готова разделить с ним риск работы, направленной на спасение жизней. Он уже спас ее собственную жизнь. Мидори низко поклонилась и ответила свату:

– Донна кото дэ мо, доком аде мо, го иссё сасэте итадакито годзаимасу. Для меня будет честью разделить его путь, куда бы он ни вел и что бы ни случилось на нем.

Получив согласие Мидори, Такаси отправился к старым знакомым, близким друзьям отца, доктору Фурусэ и его супруге. Нагаи сказал им, что стал христианином и собирается жениться на христианке, Мидори Морияме. Отцу будет трудно смириться с этим. Такаси глубоко почитал отца. Ему было больно идти против отцовской воли. Но выбор он совершил осознанно и теперь должен следовать путем истины, каким видит его. Он попросил супругов Фурусэ объяснить это его отцу. Он был уверен, что Мидори сразу же понравится отцу. Они с Мидори твердо осознавали свой долг перед семьей Нагаи, перед ее членами, живыми и умершими. Доктор и его жена убедились в серьезности намерений Такаси. Они пригласили Мидори к себе, и девушка произвела на них самое лучшее впечатление. Тогда они поехали в далекую Митою и сумели уговорить Нагаи-старшего одобрить брак. Но свадебная церемония никак не способствовала сближению семьи Нагаи с новой религией Такаси. Латынь символизировала чуждость всего происходящего на их глазах. Свадьба, заключенная до завтрака! Немыслимо!

И все же постепенно Мидори удалось смягчить сердца новых родственников. С самого начала она стремилась установить с семьей Нагаи отношения ва. В японском языке слово «ва» подобно библейскому «шалом». В словаре издательства «Кэнкюся» дается такое определение: «мир, гармония, примирение, единство и утешение». Такаси и Мидори старались как можно чаще бывать в родительском доме в провинции Симанэ. К тому моменту, когда дед Нагаи взял на руки своего первого внука, его враждебность осталась в прошлом. Ва вернулось.