Прибегая к средневековому символизму, Рихард Вагнер в опере «Тангейзер» рассказывает проникновенную историю. Рыцарь Тангейзер, устав от тягот и неопределенности жизни, отдает тело и душу богине плотской любви Венере. Но и Венера ему наскучивает, и он впадает в отчаяние из-за невозможности освободиться от ее ревнивой хватки. Верная и преданная Елизавета, которая никогда не переставала любить непостоянного рыцаря, всей душой обращается к Деве Марии с просьбой спасти Тангейзера. Рыцарь освобождается от удушающей любви Венеры и обретает вечное спасение. Описывая свое возвращение с маньчжурского фронта, Нагаи использует аналогичную метафору.
В Нагасаки он вернулся разочарованным и почти отчаявшимся. Он сошел с трапа и увидел «два Нагасаки… Нагасаки плотской любви – Маруяма, Хамано-мати, Охато, Минато-мати, места ночной жизни, продажных женщин, сакэ и развлечений. А рядом с этим плотским Нагасаки находился другой город, Нагасаки Марии, место любви, но любви иной, поддерживаемой молитвой, жертвенностью и служением. Второй Нагасаки можно найти в соборе Ураками, на холме двадцати шести мучеников, в паломническом храме Оуры и в монастыре, основанном Максимилианом Кольбе».
Нагаи стоял в порту, пытаясь собраться с мыслями. Подняться ли на высокий холм к собору или спуститься в пригороды Нагасаки, где его ждут знакомые святилища Венеры? Дева Елизавета спасла Тангейзера, мысли о Мидори спасли Нагаи. Он должен немедленно пойти к ней и извиниться за свое поведение в тот вечер. Он надеялся когда-нибудь жениться на Мидори, но она была верующей и никогда не теряла чистоты души и сердца. Нагаи окончательно запутался – он потерял свою цельность, подчинившись зову страстей. Поженятся они или нет, но ему обязательно нужно извиниться за свою несдержанность в тот вечер, когда он схватил ее, словно служанку Венеры. А потом он пойдет в собор и будет искать луч света, который рассеет мрак его сердца.
Дверь ему открыла Мидори. Она ахнула и замерла на пороге. А Нагаи, что было для него совершенно нехарактерно, не мог найти слов. Он не привык просить прощения. Как это порой делают мужчины, не зная, что сказать, он попытался скрыть свое смущение за действиями. Он снял шинель, стянул шерстяной свитер, связанный Мидори, и положил его на пол. Мидори опустилась на колени и замерла. Нагаи стоял на две ступени ниже. Он неловко поклонился и резко произнес:
– Благодаря вам я ни разу не простудился. Спасибо.
Мидори изящно наклонилась и подняла скомканный свитер, сохранивший тепло его тела. Она держала его обеими руками и ничего не говорила. Зимний день выдался холодным, и по телу Нагаи пробежала дрожь. И он все еще не мог подобрать слов, чтобы извиниться за свое поведение. Пауза стала тягостной для них обоих. Мидори прижала свитер к груди, поклонилась и поднялась.
– Куда вы? – спросил Нагаи.
– Не думаю, что он пригодится вам в дальнейшем, – ответила Мидори и удалилась.
Нагаи слышал шорох ее босых ног по татами. Он снова надел шинель, ругая себя за то, что все испортил. Реакция Мидори явно показала, что у него нет шансов на брак с ней. Она просто пожалела человека, потерявшего все ориентиры в жизни. А теперь, когда он вернулся с фронта, ее долг исполнен! С тяжелым сердцем он прошел через ворота дома Мориямы и направился к крутой лестнице собора Ураками.
– Гомен кудасаи. Можно войти? – нервно спросил он у входа.
У дверей появился тот самый пожилой священник, который проводил полуночную рождественскую мессу. Отец Морияма сердечно сжал руку солдата, словно встретил давно потерянного брата, и провел его в свой кабинет. Увидев полки со множеством книг, Нагаи почувствовал себя спокойнее. Священник протянул ему свою визитку. Нагаи заметил, что иероглифы имени «Морияма» отличаются от иероглифов фамилии Мидори, хотя элемент «яма», то есть «гора», присутствовал в обоих. Нагаи вежливо поинтересовался, не родственник ли отец Морияма Дзиндзабуро Морияме, соседу Садакити Мориямы.
– Да, он мой отец. Наверняка он не раз останавливал вас, чтобы рассказать очередную бесконечную историю…
Они рассмеялись, но Нагаи по-прежнему нервничал. Война лишила его оптимизма и жизнелюбия, а теперь ему нужно рассказать чужому человеку о своих моральных терзаниях. Может быть, отец Морияма рассердится.
– Синпу-сама [отец], сам не знаю, что я здесь делаю. У меня, наверное, нет права отнимать у вас время. Я потерял душевный покой. Может быть, я просто не имею на это права – я делал почти все, что считается неправильным по вашему катехизису. Может быть, я даже совершил настоящий грех против Духа Святого…
Нагаи не договорил, голос его дрогнул, горло перехватило. Священник молчал, но сердце его было с этим измученным солдатом, только что вернувшимся с фронта. Он снял с печки чайник и заварил японскую панацею, о-тя, легкий зеленый чай. Нагаи с благодарностью принял чашку, собрался с духом и, подбадриваемый сочувствующим взглядом священника, рассказал историю своей жизни. Он говорил о давнем самонадеянном атеизме, о сомнениях, зародившихся после смерти матери, о старании понять Паскаля, о пьянстве и посещении борделей.
– Иногда мне кажется, что Бог и загробная жизнь должны существовать, но эти мысли не задерживаются надолго. Синпу-сама, как вы уверились в этом настолько, чтобы стать священником?
Отец Морияма, как истинный восточный мудрец, ответил историей. Семья его дедов сильно пострадала в 1864 году, когда усилились гонения на христиан. Бабушка умерла в тюрьме Сакура-мати в Нагасаки, вскоре после этого в тюрьме в Цувано умер дед. Их старшему сыну Дзиндзабуро было всего двадцать два, но он сменил отца на посту главы христианской общины. Цувано всегда гордился синтоистскими традициями. Начальник тюрьмы сообщил токийским властям, что очень скоро они обратят невежественных крестьян-христиан в синтоизм. Когда философские методы убеждения не сработали, тюремщики перешли к пыткам. В морозы Дзиндзабуро и других христиан загоняли в ледяной пруд, удерживали там длинными шестами и вытаскивали только тогда, когда дальнейшее пребывание в холодной воде угрожало самой жизни. Христиан отогревали у костра – и пытка повторялась. Многие погибли. Некоторые сдались, согласились принять синтоизм. Их переводили в более комфортные камеры и давали больше еды. Но стойкий и красноречивый Дзиндзабуро не сдавался. Чтобы сломить дух христианской общины, тюремщикам нужно было победить именно его. Начальник тюрьмы, бывший самурай Мориока, придумал хитроумный способ быстрого обращения христиан в синтоизм. Он заметил, с какой заботой Дзиндзабуро относится к своему четырнадцатилетнему брату Юдзиро. Младшего в семье всегда баловали. Теперь же его поставили неподалеку от камеры Дзиндзабуро, раздели и безжалостно высекли. Мальчик стонал от боли, но держался. Тогда его обнаженным привязали к кресту и принялись избивать бамбуковыми палками, насмехаясь над его приверженностью к чужой вере. Потом его поставили на бамбуковую щепу, которая врезалась ему в колени, и обливали ледяной водой, пока мальчик не посинел. Четырнадцать дней мальчика пытали, при этом почти не давая ему еды. В конце концов силы Юдзиро иссякли, и он лишился сознания. Мориока намеревался сломить дух Юдзиро, а не убивать его. Но мальчик умирал. И Мориока спросил себя: «Смогу ли я считать себя самураем и мужчиной, если замучаю мальчишку до смерти?» Он велел отнести мальчика к его старшей сестре Мацу, которая находилась в женской тюрьме. Она прижала его к груди, пытаясь согреть теплом собственного тела. Юдзиро открыл глаза, увидел, что сестра плачет, и попросил у нее прощения за то, что во время избиения плакал, как последний трус.
В тот же день он умер, но перед смертью сказал ей то, что семья запомнила навсегда. Это был не бред, а слова ободрения от Бога, «который всегда открывается детям». Юдзиро сказал сестре, что она должна вернуться в Ураками и заботиться о детях. По возвращении Мацу стала одной из первых католических монахинь Японии. Заботе о детях она посвятила всю свою жизнь. Мальчик сказал еще, что Дзиндзабуро тоже вернется домой, а его сын станет священником. Дзиндзабуро выжил, женился, вернулся в Ураками. В день рождения своего первенца он поспешил с младенцем в дом священника-француза. «Синпу-сама, у меня родился мальчик. Помолитесь, чтобы он стал священником». Отчаянно ревущий малыш, которого благословил парижский миссионер, был не кем иным, как отцом Мориямой.
– Я получил свою веру от родителей, – продолжал священник. – Но, став священником, я встретил многих, кто пришел к вере от атеизма. Вы восхищаетесь Паскалем. Думаю, он внес бесценный вклад, настаивая на том, что лучший путь к Богу – это молитва. Вы упомянули еще дзен-буддиста Догэна. Мыслители XIII века шли из Киото в расположенный в горах монастырь Эйхедзи, надеясь на философские споры. Но Догэн не вступал в споры, а говорил: «Тада суварэ. Просто медитируйте!» Французский священник, который помогал мне в семинарии, часто цитировал Догэна христианского мира, Оригена. Этот философ, умерший в 250 году нашей эры, оказал сильное влияние на раннее христианство. Ориген говорил, что Евангелие от Иоанна – квинтэссенция Библии и понять его можно, «лишь приникнув к груди Иисуса», то есть молясь. Христианство – это божественное таинство. Это невозможно постичь разумом, как радиологию. Христианство можно понять только через молитву. Позже я расскажу вам, как молиться.
– Вы говорите, что грешили против Духа Святого. Это не так! – продолжал священник. – Такой грех – это сознательное и полное отрицание Духа Святого. Полагаю, такое случается крайне редко. Мой профессор во французской семинарии говорил, что Бог Библии – добрый Бог. Он – Отец, готовый принять блудного сына. Иисус, Сын Божий, говорил, что пришел, чтобы спасти грешников, а не судить нас.
Мидори обладала сильным характером и стойкостью. Ни ученики, ни кто другой не могли вывести ее из себя. Но Нагаи полностью лишил ее душевного равновесия. Когда он без предупреждения появился на пороге, ее захлестнули эмоции, которые были ей неподвластны. Оставшись в одиночестве, она положила свитер Нагаи у подножия величайшей ценности семьи Морияма – у распятия, которое ее семья хранила на протяжении семи поколений. Слезы текли по ее щекам, когда она молилась:
– Господи Иисусе, это его свитер. Я молила Тебя, чтобы он вернулся, и Ты помог. Спасибо. Ты знаешь, что я люблю его, но ему нужна более ученая жена. Ты, Господи, наверное, смеешься надо мной – раз я осмелилась мечтать о таком! Теперь, когда он живым вернулся с войны, мне следует встречаться с теми мужчинами, которых находят для меня родители и свахи. Моя боль, Господи, это молитва, чтобы он обрел дар веры.
Мидори обессиленно опустила руки. Она попыталась чем-то заняться, но в конце концов вышла из дома и направилась к собору. У входа была установлена скульптурная группа распятия. Мидори подняла глаза на Мать Скорбящую и тихо прошептала:
– Ты всегда соглашалась с Богом. Помоги мне, Матерь Божия, согласиться. Но почему Бог делает нашу жизнь такой тяжелой? Я заблудилась. Укажи мне путь.
Она вошла под сумрачные своды собора, опустилась на колени, достала четки. Была пятница, день воспоминаний о крестных страданиях и смерти Христа, и Мидори почувствовала острую боль в сердце. Через двадцать минут она подняла голову, встала с колен – и замерла на месте. Прямо перед ней на коленях стоял Нагаи, целиком поглощенный молитвой. Ей показалось, что Христос сказал: «Мидори, твой долг исполнен. Теперь он дома, со мной, и ты должна его забыть». Никогда еще ей не было так тяжело.
Забыть его оказалось нелегко. Он начал посещать воскресную мессу, и она сразу же замечала его. Мидори исполнилось двадцать пять – в этом возрасте большинство японских девушек уже замужем. Она отклонила массу предложений, не рассказывая родителям, что не может выйти замуж, пока Нагаи рискует жизнью на маньчжурском фронте. Но она уступила их просьбе, вернулась домой и стала вести уроки в местной католической школе для девочек Дзунсин («чистое сердце»). Наступила весна, повсюду раздавалось звонкое пение угуису (садовых камышовок), начинали расцветать вишни. Но Мидори это не радовало.
Нагаи вернулся к прежней работе в отделении радиологии, а все свободное время посвящал чтению Библии и катехизиса и беседам с отцом Мориямой. Чтобы лучше разобраться в католицизме, он брал дополнительные уроки. Его сенсеем (это слово обозначает и «учителя», и «доктора») стал уроженец Ураками, который мало что знал о философии, но, как скоро обнаружил Нагаи, был настоящим источником мудрости и доброты. Сенсей, как и сам Нагаи, работал в университетской больнице – санитаром!