Через несколько дней после посещения борделя Нагаи вызвали к коменданту лагеря и сразу же отправили на допрос. Нагаи отсалютовал.
– Кто такая эта Мидори? И какое она имеет к тебе отношение?! – первый же вопрос поставил его в тупик.
– Никакого особого отношения, господин. Это просто знакомая…
– Просто знакомая? А почему ты покраснел? Перчатки, которые она прислала, можешь забрать, а книгу – нет. «Католический катехизис»! Надо же! Особый отдел все проверит – если они найдут что-то подрывное, берегись!
Письмо Мидори было коротким, и Нагаи быстро прочел его. Открыв пакет с перчатками, он сразу же почувствовал легкий аромат. Нагаи прижал перчатки к лицу и глубоко вдохнул. Этот аромат жил в его памяти с того вечера, когда он поцеловал девушку!
Через три дня его снова вызвали к коменданту и отдали книгу.
– Здесь масса странных идей относительно христианства. Особый отдел не нашел ничего подрывного, но если у тебя есть время читать бессмысленный бред о западных богах, стоит потратить его на более тщательное изучение устава!
Усевшись в укромном уголке, Нагаи принялся за изучение катехизиса – книга была написана очень просто, в формате вопросов и ответов. И здесь он нашел очень точные, хотя порой необычные ответы на вопросы, которые давно уже его мучили. Что самое важное в жизни? Зачем мы рождаемся на свет? В чем смысл страданий? Что нас ждет после смерти? Перейдя от атеизма к агностицизму, Нагаи уже размышлял о самых выдающихся религиозных деятелях Японии – о Кобо (IX век) и Догэне (XIII век). Эти мыслители совершали опасные морские путешествия, чтобы найти духовных наставников в Китае. По возвращении в Японию они оставили высокие должности и стали вести аскетическую жизнь, делясь своей мудростью со множеством искателей истины. Свою жизнь они посвятили бескомпромиссным поискам ответов на вопросы, которые довольно наивно ставились в катехизисе, присланном Мидори. Поиски и вопросы – это понятно. Но у кого есть ответы? И есть ли они вообще?
Нагаи дошел до десяти заповедей, и это повергло его в смущение. «Неожиданно я почувствовал себя грязным. Если существует Бог и дьявол, то я проводил свою жизнь, исповедуя десять заповедей дьявола: гордыня, похоть, алчность, чревоугодие, гнев… Я делал все, что эта книга называла неправильным». В последний день отпуска Нагаи вызвал недоумение сослуживцев, отставив в сторону полдюжины бутылок сакэ и усевшись с книгой на оживленной главной улице Сэнда-мати. Все развлечения и почти все прошлое стало казаться ему пустым и ничтожным. А будущее? Безвременная гибель в Маньчжурии? Во мраке он видел лишь слабый луч света – любящая девушка из Нагасаки, которая обещала каждый день молиться о нем. Это обещание служило ему утешением, хотя сам он не мог поверить ни в Бога, ни в Будду.
В дневнике Нагаи описывает ужасные последствия применения кордита[15] в Маньчжурии. Прошло два года с того момента, когда самоуверенные японские военные атаковали китайскую армию, заверив изумленного премьера Вакацуки, что «китайский инцидент» завершится быстро и победоносно. Но война превратилась в жуткое «китайское болото», и Нагаи чуть ли не круглосуточно работал за операционным столом. Он пишет, как тяжело было сообщать раненым о необходимости ампутации. Рядом с одним солдатом разорвался снаряд, от чего тот полностью ослеп и оглох. Позже, придя в сознание, он решил, что оказался в плену у китайцев, и стал умолять прикончить его. Отряд Нагаи продвигался вперед после артиллерийских обстрелов. Его выворачивало, когда они проходили мимо изуродованных трупов китайцев – среди них было множество стариков и младенцев. Тяжелее всего было видеть маленьких сирот, с рыданиями цеплявшихся за трупы родителей или безразлично глядевших в небо. Неужели небеса, которые он некогда считал такими прекрасными, это всего лишь бесконечная и бессмысленная пустота?
Раньше энергию и оптимизм в него вселяли мысли о науке и прогрессе человечества. Теперь же эти мысли развеялись, как мираж. Теперь ему приходилось целыми днями оперировать, пытаясь сосредоточиться на жертвах войны. Пошатнулась и его вера, и уверенность в двухтысячелетней истории и культуре самой Японии. В лагере в Хиросиме он твердо поверил в армейскую пропаганду: «Священный долг Японии – заполнять вакуум в Маньчжурии и остановить продвижение бесчеловечного большевизма. Кроме того, Япония должна освободить Азию от западных колонизаторов и положить начало эре паназиатского процветания». Жестокость японской армии глубоко беспокоила Нагаи.
Он зажег небольшую лампу и осторожно открыл книгу Паскаля на том месте, где автор приводит печальные слова древнегреческого писателя Плутарха: «Великий Пан умер!», вера в богов превратилась в «грубое суеверие или полный атеизм». Нагаи думал об японском пантеоне, о восьми миллионах синтоистских богов. Во время реставрации династии Мэйдзи они стали мощными символами и оплотом милитаристов. Перед уходом на фронт японские солдаты склонялись перед ними в синтоистских святилищах, разбросанных по всей Японии. Но когда те же солдаты лежали в окопах, ожидая смерти (этот момент Паскаль называл моментом абсолютной истины), лишь немногие искали утешения у богов.
Паскаль настаивал на том, что познать живого Бога можно, только «опустившись на колени». Мидори, ее родители и старый звонарь, который участвовал в строительстве собора в Ураками, стояли на коленях. В катехизисе, присланном Мидори, говорилось, что молитва так же необходима человеческому духу, как воздух легким. Нагаи хотел поверить в это, потому что хотел верить в смысл всего происходящего – в смысл вселенной, в смысл смертей молодых солдат, погибающих на чужой земле, в смысл смерти матери и китайских матерей, детей и солдат. Если жизнь не имеет смысла, он превратится в того ослепшего и оглохшего солдата, умолявшего «захватчиков» прикончить его! Его приятель-доктор справлялся с ужасами войны с помощью алкоголя. Нагаи понимал его, но считал его поступок неправильным. Безмятежность Паскаля, семейства Морияма и духовных гигантов, таких как Догэн и Кобо, привлекала его, но, если слепо поверить в силу молитвы, не будет ли это трусостью или предательством? Вера – это более тонкая форма трусости, чем алкоголь, но по сути своей не то же самое ли?