В январе 1933 года Нагаи с изумлением получил официальное уведомление: его призывали на военную службу в Одиннадцатый полк Хиросимы. Японские генералы, без согласования с избранными политиками Токио развязавшие войну в Маньчжурии, уверили этих самых политиков, что победа будет быстрой и дешевой. Они ошибались: китайцы были по горло сыты унижениями! Волны их сопротивления преодолели Японское море и достигли даже отделения радиологии в университете Нагасаки. Как медик Нагаи знал ужасающие цифры потерь в Китае. Он понимал, что призыв станет для него смертным приговором, и его охватила ужасная тоска. Он много месяцев работал над первым настоящим научным проектом – изучал влияние рентгеновского излучения на кроликов. Теперь все придется бросить на полпути. Его мучило страшное предчувствие близкой смерти.

21 января был его последний день в Нагасаки. Приятели по университетской баскетбольной команде устроили ему прощальную вечеринку. Все начиналось очень весело, но потом дочь хозяина ресторана, наливая Такаси сакэ, громко разрыдалась. Она присутствовала на множестве таких прощальных вечеринок для молодых людей, призванных в армию. Их приветствовали, произносили тосты, уверяли в скорой победе – а через несколько месяцев узнавали об их гибели в бою. Настроение было испорчено, и вечеринка быстро закончилась.

Он возвращался в дом Мориямы. Шел легкий снег. Всего несколько недель назад Нагаи шел той же дорогой, неся Мидори в больницу. Он живо вспомнил биение ее сердца у себя за плечом. Может быть, приятель был прав, и Мидори его подружка? Но даже если и так, он должен расстаться с ней и со всем, что придавало смысл его жизни! Все это было лишь прекрасной мечтой, которой суждено покоиться в безвестной могиле под маньчжурскими снегами. Он открыл дверь дома Мориямы и, безутешный, поднялся в свою комнату. Ему казалось, он просидит здесь всю ночь, оплакивая последние часы своей юности и свои надежды. А может быть, он напьется, чтобы приглушить боль. Неожиданно на лестнице раздались легкие шаги, и он услышал тихий голос:

– Гомэн кудасай. Извините…

Он поднялся, открыл раздвижную дверь и увидел Мидори. В своем элегантном кимоно она сидела на деревянном полу в позе сэйдза. Положив ладони на пол перед собой, она поклонилась так низко, что блестящие волосы закрыли ее руки.

– Я пришла попрощаться и еще раз поблагодарить за спасение моей жизни.

Нагаи тоже сел в позу сэйдза и так же глубоко поклонился. Он не знал, что сказать. Мидори протянула ему толстый шерстяной свитер. Она сказала, что вязала его, когда поправлялась – в знак благодарности. А теперь свитер согреет его в ледяной Маньчжурии. Она повторила молитву, которую твердила весь день:

– Господь, не дай этому молодому человеку погибнуть от пуль. Пожалуйста, Господь, верни его домой.

Нагаи молча смотрел на нее. Она была подобна прекрасному цветку на обочине дороги, но он маршировал и должен был пройти мимо. Все в нем бунтовало против этого. Он смотрел на эту юную прекрасную девушку, держащую на вытянутых руках шерстяной свитер. Нагаи протянул руки, чтобы взять его, и почувствовал тепло ее рук. Страстное желание охватило его. Резким движением он схватил ее за руки и притянул к себе. На этот раз ее сердце билось у него на груди. Нагаи страстно поцеловал девушку. И тут же отпустил ее. Он искал ее взгляд, но увидел лишь слезы. Мидори низко поклонилась. Ее прекрасные волосы рассыпались по деревянному полу.

– Пожалуйста, возвращайся целым и невредимым, – прошептала она. – Я буду каждый день молиться о тебе.

Он слышал, как шуршит ее кимоно, когда она спускалась по лестнице, и чувствовал себя одиноким, слабым, виноватым. А если бы Мидори ответила ему, как далеко он зашел бы? Не обманул ли он доверие семьи Морияма?

На следующий день проводить Нагаи на вокзал пришло множество его университетских друзей. По их просьбе он станцевал танец ловца иловой рыбы. Громовой хохот заглушил объявление: «По вагонам!» Станционный смотритель пробормотал что-то нелестное в адрес «этих идиотов из башни из слоновой кости». Кроме Нагаи на вокзале было множество новобранцев. Ассоциации разных кварталов следили, чтобы каждого из них провожали с флагами и патриотическими песнями.

Поезд двинулся на восток. Нагаи почувствовал себя страшно одиноким. Он и раньше видел патриотические проводы, но флаги с восходящим солнцем не защищали от китайских пуль. В больнице постоянно появлялись раненые и умирающие солдаты, но Ассоциации кварталов не приходили поддержать их в смертный час. Солдаты были расходным материалом. Когда кто-то умирал, санитары убирали влажные простыни и быстро готовили койку для другого раненого. Они меняли табличку с именем и мгновенно забывали о том, кто лежал здесь прежде. Утром Мидори, еще не оправившаяся после операции, сидела на застекленной веранде и в первых лучах солнца вязала толстые шерстяные перчатки. Она была искренне верующей, и молитва для нее была так же естественна, как дыхание. Спицы так и мелькали, а она молилась Богу:

– Пожалуйста, сделай так, чтобы он не погиб в Маньчжурии. Пожалуйста, верни его домой. Он еще не знает Тебя, Господь, но в больнице все говорят о его великодушии и преданности пациентам. Дева Мария, вчера он был таким грустным, когда сидел в одиночестве. Тебе известно, что он потерял мать. Пожалуйста, стань ему матерью. Обещаю каждый день молиться о нем и писать ему письма, какие могла бы написать мать. Пожалуйста, помоги мне делать это хорошо.

Хиросима была не таким старым городом, как древние города родной префектуры Нагаи Симанэ. 1594 год для Японии был совсем недавним временем. Именно тогда местный даймё Мори выбрал это место близ надежно защищенной гавани для своего замка. В переводе название Хиросима означает «широкий остров». Река Ота, стекающая с северных гор, на равнине разделяется на шесть потоков, образуя дельту Хиросимы. За века сформировались шесть узких островов, и город расположился прямо на них. В конце XIX века был построен современный порт, способный принимать большие корабли. Хиросима стала главной станцией на новой железной дороге, соединившей Осаку и Симоносэки. Когда в 1894 году началась Японо-китайская война, в замке Хиросимы расположился военный штаб, и вплоть до 1945 года город был главной военной базой Японии.

Поезд, в котором ехал Нагаи, двигался через горы на запад. Прозвучало традиционное для японских поездов объявление: «Вскоре мы на короткое время остановимся в Хиросиме. Спасибо, что путешествовали с нами. Пожалуйста, проверьте свой багаж, чтобы не забыть личные вещи. Еще раз благодарим вас и надеемся быть вам полезными в будущем».

Нагаи выглянул из окна и увидел притоки реки Ота. Всего через тринадцать лет американский полковник Пол Тиббетс будет искать эти притоки. Он будет находиться на высоте тридцати двух тысяч футов над ними, в бомбардировщике B-29, которому даст имя своей матери – Энолы Гей. В ее честь он сбросит «Малыша» на Хиросиму, и это станет первой в мире атомной бомбардировкой. Четырехтонная бомба взорвется с мощью, превышающей мощь взрыва двадцати тысяч тонн тринитротолуола. Ослепляющий момент ядерного распада 6 августа в 8.15 утра навечно войдет в память этого города. Пройдут десятилетия, а его жители каждый год будут с болью вспоминать этот момент, не в силах поверить в произошедшее. Они сохранят остов огромного бетонного здания, находившегося в эпицентре взрыва, и его мрачный мертвый силуэт вечно будет напоминать о ста двадцати тысячах сгоревших жителей Хиросимы. Маленькие дети будут смотреть на страшный памятник, напоминающий скелет жуткого чудовища, пожравшего треть жителей Хиросимы и уничтожившего девяносто процентов построек города. Тех, кто переживет «тот день», будут всю жизнь мучить кошмары. Они снова и снова будут видеть, как вскипела река Ота и покрылась обгоревшими раздутыми трупами.

Но в тот день, 1 февраля 1932 года, поезд, привезший Нагаи, просто остановился в Хиросиме. Город спокойно жил, полностью полагаясь на военную базу. Хиросима издавна славилась народными ремеслами – здесь делали зонтики из вощеной бумаги и варили сакэ. Река Ота мирно текла к морю, где собирали знаменитый местный деликатес, устриц из Хиросимы.

Нагаи направился прямо в расположение первой роты Одиннадцатого пехотного полка Хиросимы. Он вошел в помещение. Солдаты сидели вокруг печи, пили сакэ и громко разговаривали. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Нагаи назвал себя:

– Такаси Нагаи, явился для прохождения службы!

– А что это делает на голове твоя шляпа?! – раздался громовой голос.

– О, простите, господин. – Нагаи судорожно стянул шляпу свободной левой рукой.

– Ты что, не знаешь, какой рукой нужно снимать головной убор? – подхватил другой голос, на сей раз довольно тихий.

– Да, господин. Я должен снять его правой рукой, – так же тихо, как его спрашивали, ответил Нагаи.

– Отвечай громко, парень! Ты не в женской школе!

– Простите, господин, – громко отрапортовал Нагаи. – Я должен снимать головной убор правой рукой, господин!

Капрал, сидевший за столом, проревел:

– Нагаи, ты что, считаешь себя генералом, раз так орешь?!

Пытка продолжалась. К тому моменту, когда солдатам это наскучило, Нагаи не питал иллюзий насчет своего будущего врача и помощника выдающегося профессора радиологии. Он больше не был доктором, став всего лишь рядовым Нагаи.

Большинство офицеров армии и флота, созданных во время реставрации Мэйдзи, были родом из старинных самурайских семей. Рядовых, особенно в армию, набирали из обедневшего крестьянства. За 267 лет сегуната Токугава человеческая ценность крестьян упала до нуля, и прав они никаких не имели, превратившись в полностью покорный класс. С 1868 года новые олигархи, появившиеся при императоре Мэйдзи, внушали униженным крестьянам, что те могут войти в ряды славных и неустрашимых воинов. Если их призовут в армию, они станут настоящими самураями, истинными членами достойной, но ныне запретной элиты общества.

Вплоть до настоящего времени японцы находят в бусидо («путь буси», то есть самурая) великие идеалы, которые Карл Юнг называл архетипами. Это героическая легенда, японский эквивалент рыцарских традиций, как в легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого стола или более современной истории о Виргинце, одиноком, благородном и смертельно опасном для врагов герое американского фронтира. Призывники, большинство из которых покидали неуклонно беднеющие фермы (порой в возрасте четырнадцати лет), проникались духом необусидо. Самый достойный поступок солдата – современного самурая – это смерть за полубожественного императора, восседающего на Хризантемовом троне. Военные избивали штатских, не опустивших глаза в тех редких случаях, когда император показывался на публике. Проблема заключалась в том, что армия знала волю императора лучше самого императора! В 1931 году военные спровоцировали Маньчжурский инцидент, развязавший Японо-китайскую войну, даже не поставив императора в известность. Хотя известие о произошедшем привело его в ярость, военные публично провозглашали себя «самыми преданными» его подданными, готовыми рисковать за него здоровьем и самой жизнью. Та же кровожадность позже привела к войне с Соединенными Штатами, хотя император твердил премьер-министру Хидэки Тодзио, что этого следует избежать любой ценой. Фактически Хризантемовый трон был так же беспомощен, как лепестки хризантем под холодными осенними ветрами.

Самураи должны быть тверды и решительны. Крестьяне, оказавшиеся в армии, получили реальную компенсацию за долгую жизнь в бедности и посредственное образование – в школе твердости они стали отличниками. Капралы и сержанты часто избивали рядовых. Первый инструктаж новобранцев был простым и жестоким: их выстраивали в шеренгу, и крепкий сержант сбивал их с ног одного за другим. С первого же дня они скандировали военный рескрипт Мэйдзи[13]. В рескрипте повторялась старая аксиома: самураи никогда не сдаются. Во время войны на Тихом океане японские солдаты не могли уважать солдат противника, оказавшихся в плену. Прошедшие суровую армейскую школу, они не имели представления о давней традиции почетного плена, сложившейся на Западе. Каждый японец, окончивший хотя бы среднюю школу, изучал «Цурэдзурэгуса» («Записки от скуки»), книгу Кэнко, придворного чиновника, ставшего буддистским монахом. Книга была написана примерно в 1330 году, но она и по сей день оказывает огромное влияние на японскую культуру. Вот одно из самых значимых изречений Кэнко: «Но заслужить славу можно лишь после того, как поломаешь в битве меч, истратишь все стрелы и в конце концов, не покорившись врагу, без колебаний примешь смерть».

Новые рекруты первой роты очень быстро на собственной шкуре почувствовали, насколько слабыми и безмозглыми считают их сержанты. Суровая дисциплина соблюдалась днем и ночью. Наказания следовали за самые мелкие и случайные проступки. Во время первого отпуска Нагаи вместе с другими новобранцами с облегчением вышел за ворота лагеря и направился к тем маленьким закусочным, какие есть в любом японском городе или деревне. В первой они заказали угря и море пива. В следующей – тэмпуру и еще больше пива. Чуть дальше находилось еще более грязное заведение, где им подали о-дэн, густое японское жаркое, и снова пиво. Лица новобранцев сияли, походка становилась более шаткой, но перемещались они целеустремленно. Еще несколько шагов – и они достигли цели: борделя.

– Ура! Парни, мы здесь! Вперед!

Нагаи оказался в маленькой комнатке с девятнадцатилетней проституткой. Выяснилось, что она выросла на небольшом острове, расположенном между Хонсю и Сикоку. От жары макияж ее потек. Она казалась измученной. Что это у нее на губах? Герпес? Всматриваясь в лицо проститутки, Нагаи чувствовал, как желание покидает его. Он наклонился к девушке и вложил ей в руку деньги, а потом открыл сёдзи, намереваясь уйти. Изумленная проститутка воскликнула:

– Ах ты, ублюдок! Я для тебя недостаточно хороша?!

«В этот самый момент, – позже писал Нагаи в своей книге, – молодая девушка молилась обо мне перед статуей Девы Марии в соборе Нагасаки». Он узнал об этом, получив через несколько дней письмо от Мидори Мориямы.