Примерно в то же время профессор Ицума Суэцугу сидел за столом в своем кабинете в самом подавленном настроении. В прошлом году ему предложили создать в медицинском университете Нагасаки отделение радиологии. Овладеть этой новой дисциплиной даже в Европе было нелегко. Она находилась еще в зачаточном состоянии. Суэцугу было еще тяжелее, поскольку его учеба и исследования проходили в Германии, хотя больница Святого Георга в Гамбурге как нельзя лучше подходила для этого.

Профессор думал, что готов ко всему, но не принял во внимание непредсказуемый человеческий фактор. Глубоко в душе многих влиятельных профессоров университета Нагасаки, так преданных медицине и истине, так красноречиво говоривших об этой преданности на своих лекциях, притаился древний демон – профессиональная ревность! Возможно, был и страх – страх перед тем, что новая рентгеновская установка профессора Суэцугу сделает ненужными их заслуженные тяжелым трудом стетоскопы. Суэцугу был поражен холодностью, с какой отнеслись к нему и его установке. Предполагалось, что по возвращении из Германии он получит все необходимое для создания отделения. Но его самого и его оборудование запихнули в какие-то чуланы, где не было даже туалета. Ему сказали, что он может пользоваться туалетом в соседнем отделении. Совет университета даже не позволил ему повесить табличку «Отделение радиологии». Студенты очень скоро почувствовали пренебрежительное отношение к профессору Суэцугу со стороны других профессоров. Студенты уже набрали достаточно баллов на финальных экзаменах и не обращали никакого внимания на задания доктора Суэцугу. Радиология занимала незначительное место в программе экзаменов – еще одно оскорбление для профессора. Он мог отомстить лишь оценками. И многим он поставил именно то, что они заслужили, – ноль! Одним из получивших ноль был Нагаи.

Был конец весны. Нагаи поправлялся, но все еще находился в больнице. И тут к нему пришел посыльный из администрации университета с предложением, которое требовало срочного ответа. Посыльный сел слева, потому что правым ухом Нагаи не слышал. Наклонившись к Нагаи, он сказал, что, поскольку слух его безвозвратно пострадал, работать со стетоскопом он не сможет. Администрация предлагает ему стать помощником профессора Суэцугу в отделении радиологии. Жалобы профессора на абсолютно недопустимое отношение к радиологии наконец-то были услышаны. Поставленные им нули на экзаменах показали администрации, что нужно что-то делать. Нагаи был разочарован, но в то же время у него не было выхода. Если он откажется, администрация может отозвать предложение о работе в университете. Хотя Нагаи считал Суэцугу чудаком, он все же согласился и принял предложение.

Через несколько недель Нагаи слушал, как профессор излагает свои планы:

– Радиология – это наука будущего. Япония должна признать, что в области радиологии мы отстаем от Европы лет на сорок. Нагаи, буду с вами честен. Рентгеновская технология уже произвела революцию в медицине и открывает потрясающие перспективы. Но… – Профессор помрачнел и посмотрел молодому помощнику прямо в глаза. – Мы пока не можем полностью контролировать радиацию. Посмотрите на эту фотографию. Это доктор Хольцкнехт из Вены. Я учился у него в Европе. Он был настоящим пионером и отдал радиологии свою жизнь – в буквальном смысле слова. Сначала из-за облучения он потерял один палец, потом другой. Затем пришлось ампутировать правую руку. Посмотрите, вот его заметки по защите врачей и техников от облучения.

Нагаи взял бумаги. Немецкий язык он знал хорошо, но почерк был очень неразборчивым.

– Да-да, – кивнул профессор. – Читать трудно. После ампутации ему приходится писать левой рукой. В саду Гамбургского университета я видел памятник, на котором выбиты имена сотни людей – тех, кто умер от облучения во время радиологических исследований. Это профессора, доктора, медсестры, техники, даже монахиня-ученая. Все они мученики, мученики во имя научной истины. Они умерли ради пациентов всего мира, которых спасет радиология. На этом камне выбиты имена людей из разных стран: Польши, Германии, Бельгии, Дании, Франции, Англии, – но нет ни одного японского имени. Мы обязаны присоединиться к этому опасному научному проекту и работать, пока в каждой крупной больнице не появится безопасная рентгеновская установка. Это наша задача, Нагаи-кун![10]

– Посмотрите, какие ужасные помещения нам выделили, – продолжал профессор. – Они просто не понимают, насколько важна радиология! Мы должны сжать зубы и работать, пока глупцы не поймут. Вы наверняка слышали о Пьере и Марии Кюри. До получения Нобелевской премии за открытие радия они были так бедны, что Марии приходилось подрабатывать в школе для девочек, чтобы свести концы с концами. Только представьте: лучшая в мире женщина-ученый была вынуждена решать уравнения со школьницами! Нагаи-кун, я не могу обещать вам ничего, кроме тяжелой работы и полного пренебрежения со стороны профессуры и студентов. – Профессор пристально посмотрел на своего помощника. – Кроме того, эта работа опасна для здоровья. Но вы станете японским пионером в важнейшей области медицины!

Оживившись, Суэцугу продолжил:

– Мы откроем новые истины, которые будут жить вечно! Вечно! Если что-то истинно, это вечно! Если бы вы стали политиком, то работали бы ради очень временных целей, которые к тому же часто оказываются ложными. – Явно намекая на милитаристов, которые летом 1932 года уверенно шли к доминированию в японской политике, профессор мрачно добавил: – Посмотрите на монголов Чингисхана. Они завоевали Азию и часть Европы, но сегодня у них нет ни клочка земли, который они могли бы назвать своим. Нацу куса я цувамоно домо но юме но ато!

Профессор процитировал хайку любимого поэта Нагаи, Басё. Стих этот был написан на поле, где некогда сражались две огромные армии. Гордые знамена, позолоченные шлемы командующих, даже кости павших воинов и лошадей давно поглотила безжалостная природа, и теперь поэт видел лишь мирное поле, поросшее травой. В переводе хайку лаконичность и ритм часто теряются, но смысл стиха таков:

Очень скоро Нагаи стал верным и преданным учеником профессора Суэцугу.

Он стоял рядом с профессором, когда в темный кабинет вошла первая пациентка – красивая молодая женщина с химической завивкой (модное в Нагасаки новшество). Суэцугу на немецком языке пояснил Нагаи, что причиной болезни пациентки являются глисты – их стало видно при рентгенографии с барием. «Интересно, есть ли у этой женщины поклонник? – подумал Нагаи. – И не изменится ли его отношение к ней, если он увидит то, что видим мы!» Следующим пациентом стал учитель с туберкулезом. Мужчина умолял выдать ему справку, что он здоров, – у него жена и дети, а из-за серьезной болезни его уволят. Япония переживала Великую депрессию, и горе было тому, кто терял работу!

О деньгах Суэцугу заговорил во время обеда:

– В Америке научные исследования финансируют правительство и крупный бизнес. Нам же все еще приходится бороться за признание – а о помощи остается только мечтать. Одно исследование стоит семь йен, то есть ваш заработок за четыре дня, Нагаи-кун. Нам нужно найти деньги на исследования и нужно найти способ удешевить рентгеновские обследования. Знаете, над чем сейчас работают американские ученые? Над атомным проектом. Это, конечно же, естественное развитие нашей отрасли. Колоссальная атомная энергия ждет высвобождения. Эрнест Лоуренс из Калифорнийского университета построил циклотрон, то есть ускоритель частиц. Это огромная машина, раза в четыре больше всех зданий нашего университета.

С этого началось увлечение Нагаи атомами, излучением и возможностями атомной энергии. Вскоре он стал настоящим специалистом в области теорий строения атома и деления ядра.

Сентябрь 1932 года выдался очень холодным. Нагаи привык задерживаться в больнице после работы – радиологические исследования увлекали его настолько, что он не обращал внимания на холод. Он просто не понимал, как когда-то мог пренебрегать новой наукой, которой занимался доктор Суэцугу. Но сегодня он отправился домой пораньше. 24 декабря Морияма пригласили его на особый рождественский ужин.

В Японии Рождество праздником не считалось, и милитаристы отговаривали людей отмечать это событие, такое «неяпонское и чуждое». Нагаи никогда не отмечал Рождество, но сегодня согласился – из дружбы и уважения к своим добрым хозяевам.

Японский стол имеет высоту всего один фут над полом. Все сидели в традиционной позе сэйдза, на пятках с прямой спиной. Когда хозяин предложил устроиться поудобнее, мужчины изменили позу и скрестили ноги перед собой. Воспитанные женщины никогда не меняют тяжелую, но очень красивую позу сэйдза. В этот вечер на зимние каникулы к родителям приехала их единственная дочь, Мидори. В переводе с японского это имя означает «зеленый», но Нагаи сразу же обратил внимание на иссиня-черные, невероятно блестящие и густые волосы девушки, которые она унаследовала от матери, Цумо-Вороны. Смуглую кожу и крепкие руки она тоже унаследовала от народа матери – крестьяне и рыбаки Укудзимы с начала XVII века жили и трудились под открытым небом. В тот вечер гостей принимала Мидори. Хотя говорила она очень мало, Нагаи заметил, как красиво она улыбается. Гордая Цумо однажды показала ему детские фотографии дочери, которая в школе была чемпионкой по бегу и играла в волейбольной команде. И глядя на грациозную девушку, Нагаи видел ту спортивную девочку.

За столом больше всего говорил отец семейства, захмелевший от теплого сакэ. Он с энтузиазмом рассказывал о жизни своих предков-христиан в годы преследований. В Рождественскую ночь (натара) христиане собирались в хлеву семьи Морияма. Натара – прекрасный пример необычных слов тайных христиан. Эти слова вы не найдете ни в одном японском словаре. Они имели латинское или португальское происхождение, но произношение их за три века устной традиции изменилось. Молитву тайные христиане называли орассо от латинского oratio. Перед Рождественским сочельником весь хлев тщательно чистили, на угольных печах расставляли еду и горячую воду. Полиция и агенты рыскали повсюду, поэтому приходилось выставлять часовых, готовых подать сигнал об опасности. Если полиция появлялась (а во времена суровой диктатуры Токугава такое случалось часто), христиане делали вид, что они собрались, чтобы по буддистскому обычаю почтить память умерших Морияма. Главным событием вечера была история Марии и Иосифа. Кто-то из старейшин рассказывал, как супруги не могли найти приют посреди зимы и скитались всю ночь, пока не укрылись в хлеву среди животных. Эта история помогала ощутить самую суть Рождества и давала христианам смелость пережить новый год, полный опасностей и тревог.

– У нас и сейчас есть проблемы с полицией, – сказал Морияма, – но теперь мы можем отмечать Рождество торжественной ночной мессой в соборе. В сравнении с предками у нас легкая жизнь.

Морияма налил теплого сакэ гостю и себе, а потом наклонился к доктору так, что его раскрасневшееся лицо оказалось совсем близко:

– Сенсей [доктор], почему бы вам не пойти с нами на ночную мессу?

С того самого дня, когда настойчивый студент попросил приюта во второй раз, Морияма советовал жене и дочери молиться, чтобы тот стал христианином, твердя: «Может быть, Бог послал Нагаи к нам именно для этого». Мидори восприняла слова отца близко к сердцу. Сейчас она резко повернулась к Нагаи, чтобы понять, как он отреагирует на предложение побывать на ночной мессе.

– Но я не христианин, – возразил Нагаи.

– Это не важно, – ответил Морияма. – Пастухи и волхвы, пришедшие в хлев, тоже не были христианами. Но когда они увидели Младенца, уверовали. Если не прийти в церковь и не помолиться, никогда не уверуешь.

Нагаи вспомнил слова Паскаля: «Преклони колени, приди на мессу». И неожиданно для себя самого он ответил:

– Да, я с радостью пойду с вами.

Хотя шел сильный снег, на полуночную мессу в соборе собралось около пяти тысяч человек. Даже самые бедные крестьяне и работники надели лучшую одежду. Женские кимоно сверкали яркими красками. Нагаи был поражен мощью совместного пения и тишиной, наступавшей потом. В своей книге Нагаи подробно описывает первую мессу и неожиданное «ощущение, что в соборе Ураками присутствует истинное Божество». Нагаи был знаком со знаменитой буддистской концепцией Му. Иероглиф этого понятия означает «человек, сжигающий узелок над костром» и переводится по-разному: «пустота», «отсутствие», «нет». Буддисты считают, что каждый из нас в действительности пустота, ничто, потому что все, чем мы обладаем, получено от других. Мое тело, мое лицо, моя речь, мое произношение – это дары от предков, родителей, родственников и учителей. Каждая крупица еды, все, чем я пользуюсь, получено от других. В долгие моменты тишины в соборе Нагаи думал именно об этой древней азиатской идее.

Ему припомнилась другая буддистская концепция, которая всегда вызывала у него изумление и восхищение: природа сознательно разместила наш пупок именно там, где мы можем каждый день видеть его во время купания. Это знак, символ того, что все наше тело и каждая его часть – это дары. Мы, в буквальном смысле слова, жили за счет матери целых девять месяцев. Мы ничего не сделали, чтобы это заслужить. Мы пассивно принимали от нее питание и заботу. Следовательно, сами мы – истинное му, ничто, пустота. Но существует другое Му. Это не ничто, а Нет, высшее и превосходящее все, что доступно нашему ограниченному разуму. Нагаи задумался, а не является ли «Абсолютный, Бесконечный Бог» Паскаля тем же, что и буддистское «Нет» или «Пустота». В «Мыслях» он читал, что «Бог невыразим, поэтому Библия полна метафор», а «наш разум, как и наши чувства, очень ограничен – слишком много или слишком мало света, и мы слепы; слишком много или слишком мало звука, и мы глухи». Высказывание Паскаля удивительно точно согласуется с великолепным коэном японского дзен-буддиста Догэна: хотя мы не можем воспринять Истину своим крохотным разумом, но можем пережить ее сердцем. Нагаи мысленно застонал: единственный истинный путь человека – путь разума. Но Паскаль и Догэн говорили, что разум никогда не может постичь всю Истину. Идет ли речь о фатальной слепоте людей религиозных и верующих? Об очевидном катастрофическом отрицании разума, проявляющемся в фанатизме и войнах, которые обесценивали все религии, о которых читал Нагаи? Но Паскаль и Догэн обладали чем-то возвышенным, чего не было у обычных «разумных» людей.

На кафедру поднялся старый священник, и Нагаи отвлекся от своих мыслей. Когда тот начал негромко рассказывать о чуде, пять тысяч человек в соборе буквально замерли. Бог избрал бедного плотника и его непорочную жену.

– Вот смирение, которое, как известно нашему разуму, является истиной, делающей нас свободными. Вот спасение, которого жаждут наши сердца. Как мы можем жаловаться на тяготы жизни, когда Святое Семейство приняло мрак и боль этой ночи, потому что таков был замысел любящего Отца?

Эти слова поразили Нагаи, как удар, который наносит мастер дзен сонному ученику, чтобы тот осознал эгоизм, материализм и притворство, живущие в его сердце!

Священник сошел с кафедры. Прихожане поднялись и запели латинское Credo[12]. Эти слова Нагаи не раз слышал в мессах великих композиторов, и они не были ему совершенно незнакомы. Но сегодня они его странным образом тревожили, потому что их суровый догматизм не смягчала величественная полифония Бетховена или Моцарта. Credo пяти тысяч христиан Ураками звучало как боевой клич. Почему это пение так его тревожит? Это нормальная реакция на «фанатизм», еще более тревожная, потому что проявляется он совершенно «неяпонским» образом? Или абсолютная вера простых людей в добро и истину беспокоит его, потому что он сам, дилетант в области науки и этики, верить так не может?

Пение прекратилось. Над освещенным свечами алтарем поднялся дымок ладана. Это напомнило Нагаи хару-гасуми, голубоватый туман, нависающий над японскими горами весной, светлый и бесконечно нежный. Хару-гасуми развеялся под серебристым перезвоном колоколов, и все опустились на колени. Нагаи смотрел на пламя свечей на алтаре, и в глубине его души проснулись воспоминания. Он вспомнил университетские каникулы, когда они с друзьями совершали восхождение на высокие молчаливые горы. Каждый вечер они сидели у костра и молчали. Нагаи всматривался в чистое ночное небо, находил знакомые созвездия и слушал их голоса, подобные голосам инструментов оркестра, но слышимые только в кокоро, в твоем сердце. Эти созвездия тогда и огоньки свечей сейчас говорили ему о мистическом Потустороннем.

Месса закончилась. Нагаи вернулся в свою комнату в доме Мориямы. Он свернулся клубочком под тяжелым стеганым японским одеялом, но, хотя бодрствовал почти целые сутки, никак не мог уснуть. Разум его не знал покоя, как небеса Нагасаки во время апрельского фестиваля Хата-агэ, когда ввысь взмывают сотни разноцветных змеев, а их хозяева изо всех сил стараются атаковать друг друга и порвать связывающие змеев с землей нити. В душе Нагаи боролись противоречивые мысли и эмоции. Сна не было ни в одном глазу. Воспоминания о сложной средневековой церемонии в соборе смешались с врожденным страхом ученого перед неконтролируемыми эмоциями.

Нагаи восхищался верой, которая сподвигла пять тысяч человек, принадлежащих преимущественно к рабочему классу, прерывать абсолютную тишину возвышенным пением Ave Maria Шуберта. Здравый смысл врача твердил ему, что строгая дисциплина и однозначные ответы любой религии делают ее воинственной и деструктивной. Он вспоминал крестовые походы, буддизм нитирэн и ислам. Воспоминание об ощущении присутствия живого высшего существа на мессе поблекло перед голосами профессоров из прошлого, которые предупреждали студентов о патологическом влиянии самовнушения, истерии и психологической манипуляции. И все же… Паскаль понимал эту опасность, но был убежден в теплом присутствии чего-то высшего в соборе Ураками. Паскаль в Ураками? Нет, не так – это был собор Святого Георга в Гамбурге. Нагаи мысленно нахмурился, но не справился с собой. Навалилась дремота. Она подавила разум и эмоции и погасила свет сознания.

На следующий день он, как обычно, работал в отделении радиологии, а когда вернулся домой, решил лечь спать пораньше. Он с трудом переоделся в нэмаки и скользнул под пухлое одеяло на футон. Заснул он практически мгновенно. Он не слышал, какая суета поднялась внизу: около полуночи Мидори разбудила родителей – у нее страшно разболелся живот. Мать сразу же заподозрила глистов. В начале 1930-х годов гигиена в Японии практически отсутствовала. Крестьяне были бедны. У них не было денег на химические удобрения, а настоящая канализация имелась только в самых богатых домах. Две проблемы решались одновременно: содержимое выгребных ям отправлялось прямиком на огороды и поля. Крестьянин, спешащий к огородным грядкам с вонючим «медовым ведром» на палке, был традиционным элементом японского пейзажа. К несчастью, такой метод удобрения приводил к заражению потребителей овощей глистами. Цумо всегда держала под рукой противоглистный препарат. Она сразу же дала Мидори лекарство, но это не помогло. Мидори стонала и металась от боли.

Была ночь, на улице мела метель. Доктора в такое время пришлось бы ждать целую вечность, и Садакити поднялся на второй этаж и разбудил молодого доктора Нагаи. Он долго кланялся и извинялся, прежде чем объяснить, в чем дело. Такаси быстро спустился и сразу же определил острый аппендицит. Мидори требовалась немедленная операция. Отвернувшись от пациентки, Нагаи увидел, как Садакити преклонил колени перед статуей Девы Марии и зажег свечу. Ни к кому не обращаясь, он бормотал:

– Все в Божьей воле… Кто знает, что хорошего из всего этого выйдет…

Это показалось Такаси странным.

Он велел родителям собрать Мидори в больницу, а сам, стараясь не поскользнуться, поспешил в соседнюю школу Ямадзато. Ночной сторож открыл ему и позволил воспользоваться телефоном.

– Моси моси. Алло, алло. Три два дабл о, пожалуйста! Это срочно! Пожалуйста, побыстрее… А, моси моси. Это доктор Нагаи. Кто сегодня дежурит в приемном покое? Отлично. Не могли бы вы позвать его к телефону? Говорит Нагаи из отделения радиологии.

К телефону подошел его друг. Нагаи спросил, сможет ли он провести срочную аппендэктомию. Тот заверил, что проблем не будет. Нагаи по снегу поспешил в дом Мориямы. Мидори завернулась в одеяло и тихо стонала.

– Такси в такой снег придется ждать очень долго. Мы не можем рисковать.

Садакити уже долгое время плохо себя чувствовал. Цумо собирала все, что понадобится в больнице самой Мидори и ей как сиделке.

– О-то-сан, – сказал Нагаи, назвав Садакити так, как называли его родные и близкие друзья: «папа». Это прозвучало очень интимно, но в то же время уважительно. – Если вы понесете фонарь, я смогу донести Мидори-сан до больницы.

Мидори была так поражена, что забыла о боли. Мужчина понесет ее по улицам?! Но потом она успокоилась. Кто увидит ее в такой час? Японская гордость умолкла, и Нагаи взвалил ее на спину. Они вышли в метель. Садакити шел впереди, освещая дорогу мягким желтым светом фонаря из вощеной бумаги. Шагали они по занесенным снегом улицам практически бесшумно. Вокруг царила полная тишина, и вдруг за ними с громким лаем увязалась собака. Они остановились, и Нагаи криком отогнал ее. И тут он внезапно почувствовал частое сердцебиение Мидори и ее теплое дыхание на своей шее. Ее жизнь в опасности! Нагаи поспешил в больницу, стараясь не очень трясти больную. Задыхающийся Садакити изо всех сил старался шагать в том же темпе и освещать дорогу.

Они вбежали в приемный покой больницы. Звук их шагов по деревянному полу разнесся по неосвещенному коридору. Нагаи свернул за угол и увидел свет в операционной. Из вытяжной трубы вырывался пар и нежными светлыми спиралями поднимался к потолку в желтом свете, проникавшем из окна. «Как красиво, – подумал он. – Горит свет, поднимается пар, операционный стол готов, инструменты разложены – все готово к спасению драгоценной жизни».

Через семь минут после того, как Мидори оказалась на операционном столе, операция закончилась. Аппендикс уже был готов разорваться. Сестра положила его в бутылку с раствором формальдегида и протянула смущенному Садакити, который за эту ночь пережил целую бурю эмоций.

К этому времени до больницы добралась и Цумо с простынями, футоном и туалетными принадлежностями. Она принесла и фуросики, непременный узелок из цветной ткани, в котором японцы носят разные вещи. Она протянула его Нагаи, сказав, что это подарок доброму доктору, сделавшему операцию. Нагаи отнес сверток хирургу. Когда тот развернул фуросики, внутри оказалось несколько бутылок вина, ветчина и домашняя колбаса. Хирург тут же налил себе и Нагаи. Подняв стакан, он провозгласил тост:

– За скорейшее выздоровление твоей подружки!

Нагаи покраснел и возразил, что Мидори ему вовсе не подружка.

– Брось, приятель, – рассмеялся хирург. – Ты хочешь сказать, что она согласилась, чтобы ты тащил ее по улицам Ураками, если это не так? И как ты ее нес! Нечего стесняться! Могу лишь поздравить с прекрасным выбором! Давай за нее выпьем!