Человек и его дом подобны росе на цветке ипомеи. Кто знает, кто кого переживет.

Жители Нагасаки встречали новый, 1932 год традиционными рисовыми пирожками о-моти. Люди надевали свои лучшие кимоно и отправлялись в святилища синто, чтобы поблагодарить богов за прошедший год и попросить защиты в новом. Родители с гордостью улыбались, глядя, как на улицах детишки в кимоно играют в традиционную восточную игру, напоминающую бадминтон. Они и не подозревали, что конфликт, разгорающийся в Маньчжурии, скоро перерастет в настоящую войну, которая преодолеет Желтое море и сожжет японские города, а яркие кимоно сменят унылая военная форма и бесформенные штаны монпэ. И мальчишки, играющие на улицах Нагасаки, вскоре погибнут во время отчаянных рукопашных боев в китайских горах или малайских джунглях.

Неподобающее вмешательство иностранцев в дела Китая стало раздражать китайскую верхушку. Когда японская армия оккупировала Маньчжурию, Китай объявил бойкот японским товарам в важнейшем порту – Шанхае. Японский экспорт и без того пострадал от западных тарифов, и шанхайская блокада ударила по нему еще сильнее. 28 января японская Квантунская армия в Маньчжурии двинулась на юг и атаковала Шанхай. Китайцы героически сопротивлялись. Ситуация стала патовой. 3 марта был подписан мирный договор. Но иероглифы, написанные кисточкой на листке бумаги, ничего не значили. Вулкан продолжал закипать. Раскаленная лава вот-вот должна была выплеснуться и проложить себе путь до Нагасаки.

Но молодой Нагаи даже не думал о мировой политике. Ему предстояли важные экзамены, венчавшие собой восемнадцать лет учебы. В то время японцы в шестилетнем возрасте поступали в начальную школу, где учились шесть лет. Если они переходили в среднюю школу, то проводили там еще пять лет. Старшие классы – еще три года. В возрасте около двадцати лет можно было поступить в университет. Через месяц Нагаи исполнялось двадцать четыре года, и он готовился к государственным экзаменам, после которых мог стать практикующим врачом.

В новогодние праздники 1932 года у Нагаи и его однокашников свободного времени почти не было. С начала января до середины марта им нужно было подготовиться к сложнейшим экзаменам по девяти дисциплинам: терапия, хирургия, отоларингология, психиатрия, офтальмология, гинекология, дерматология, урология и педиатрия. После письменных экзаменов каждый студент начинал принимать пациентов под строгим наблюдением профессора, оценивающего ход лечения. Нагаи все четыре года учился на отлично. Он с блеском сдал экзамены, получил медаль университета и был избран для произнесения речи в день выпуска. Он написал об этом отцу, добавив, что после выпуска собирается вернуться домой и работать под его руководством. Но отец, хотя и страшно тосковал после смерти жены, от предложения сына отказался: «Твоя мать работала не щадя сил и многим пожертвовала, чтобы ты получил лучшее образование. Мне стало известно, что тебе предложили работать в университете, и ты должен использовать эту возможность. Но я высоко ценю твое предложение».

Молодой Нагаи забыл обо всем, даже о тревожащих душу вопросах Паскаля, и целиком сосредоточился на составлении выпускной речи. Речь должна быть интеллектуально глубокой и научной, но при этом не холодной. Она должна отражать новый дух Японии, ямато-дамасии, быть современной, но наполненной теплыми чувствами старинной поэзии Манъёсю. Нагаи стыдился, что в сфере медицины Япония все еще оставалась неразвитой страной. Победить туберкулез и другие болезни не удавалось. Свою речь он закончил пылким призывом к товарищам-выпускникам отдать все свои силы работе, чтобы высоко держать голову, как доктора Запада. Определившись с содержанием, он взял кисточку и китайскую тушь и принялся писать текст. Избавившись от тяжеловесного немецкого языка учебников, он писал быстро, радуясь тому, что его родной язык создавали поэты.

Произнести речь ему так и не удалось. За несколько дней до выпускной церемонии случилась трагедия. Все начиналось очень мирно – прощальная студенческая вечеринка в модном китайском ресторане «Цутэнкаку» («Небесный дворец»). Два месяца подготовки к экзаменам дались всем нелегко. Входя в роскошный ресторан, выпускники были настроены на веселый вечер. Перед ними появились юные гейши в ярких кимоно. Поначалу девушки держались сдержанно. Их набеленные лица ничего не выражали. Но постепенно спиртное стало действовать, и все развеселились. Нагаи многого не помнил, но то, что спиртное лилось рекой, помнил прекрасно. Пиво, китайская водка, японское сакэ и дорогие европейские вина. Гейши начали петь и танцевать, раздавались смех и громкие выкрики.

Нагаи никогда в жизни не чувствовал себя так уверенно. Мир превратился в мяч в его руках, и мяч этот можно было крутить так же легко, как красивую гейшу из Сасэбо, которая весь вечер оказывала ему знаки внимания. Эта кошечка думала, что его можно напоить, но лишь ахала и смешно растопыривала маленькие пальчики, когда он лихо опрокидывал каждый поданный ему напиток. Впрочем, поднявшись, чтобы исполнить свой фирменный «танец ловца иловой рыбы», он понял, что все же опьянел. Тосты продолжались, и он выпил гораздо больше, чем следовало.

Ресторан закрылся далеко за полночь. Оказавшись на улице, выпускники громко поздравляли друг друга, болтали с ученицами гейш и постепенно расходились по домам с громкими студенческими песнями. По домам? А где дом? Ха-ха-ха! Весь Нагасаки крутился. Может быть, он – иловая рыба в корзинке рыбака? Он стоит, а корзинка кружится? Ага, нужно поставить ее на сиденье трамвая. Трамваи ходят прямо, даже если корзинки кружатся. Вот трамвайная остановка. Что, трамвая нет? Надо же! Какой глупый мэр нашего города, отправляет трамваи спать так рано! Но если мэр глуп, то таксисты нет. Они никогда не спят. О нет! Не может быть! Вот идиот казначей! Он взял слишком мало денег, чтобы оплатить счет, и им пришлось ему помогать. Ну и ладно! Ему, Нагаи, поручили произнести выпускную речь, он получил медаль, и та девушка из Сасэбо весь вечер крутилась вокруг него. А поэту-самураю лишь приятно прогуляться под дождем! Урааа!

Дождь был совсем слабенький, но, когда Нагаи добрался до дома Мориямы, да еще обошел весь дом, чтобы успокоить коров и приказать им не будить Садакити и Цумо, он промок до костей. Но в этом не было ничего страшного. Нельзя же быть иловой рыбой в корзинке и оставаться сухим, верно? Он с трудом вскарабкался по лестнице, вытащил свой футон – толстый матрас, который стелют на татами, – и пробормотал: «Я – иловая рыба, и я ложусь на дно озера!»

Он проснулся от страшной головной боли. Солнце стояло уже высоко, от ярких лучей слепило глаза. Уши болели, ноги словно налились свинцом. Снизу его кто-то позвал. Он хрипло ответил, что есть не хочет и просит его не беспокоить. Сегодня он останется у себя. Ему казалось, что он мучается от похмелья. Нагаи принял порошки от головной боли, сменил промокшую одежду и снова лег. Стемнело. Это была самая тяжелая ночь в его жизни.

На следующее утро, задолго до того как солнце появилось над горой Конпира, он с трудом оделся и пошатываясь спустился вниз. В висках так стучало, что он ничего не слышал. То есть как ничего?! Он понял, что практически ничего не слышит! Нагаи был рад, что его хозяева занимаются скотом и его не видят. Он с трудом преодолел полмили до больницы и рухнул на стул. Давняя его подруга, старшая медсестра, посмотрела на него, сразу же уложила в постель и вызвала дежурного доктора.

Доктору не потребовалось много времени, чтобы поставить диагноз: острое воспаление среднего уха и, возможно, менингит. Доктор сказал, что, если у Нагаи разовьется менингит, он умрет. Медсестре нравился этот выпускник, у них сложились прекрасные отношения. Она сразу же перевела его в отдельную палату, позвонила лучшему отоларингологу и попросила приехать немедленно. Когда доктор коснулся его плеча, Нагаи с трудом открыл глаза и увидел перед собой того самого профессора, который пытался женить его на дочери миллионера! Но он был слишком слаб, чтобы оценить юмор ситуации.

Профессор сделал пункцию и присвистнул: явные признаки менингита. Как такое могло случиться с Нагаи, упорным, настойчивым, лучшим студентом курса? Теперь для него все кончено! Гемолиз уже начал разрушать его красные кровяные тельца. Не оставалось ничего, кроме опасной операции. Даже если пациент выживет, его мозг будет так поврежден, что на всю жизнь он останется умственно неполноценным. Но нужно было рискнуть.

Операция предотвратила кризис, но какое-то время Нагаи находился на грани жизни и смерти. Он то приходил в себя, то начинал бредить. В Японии принято, чтобы в больнице рядом с пациентом находилась его родственница – цукисои, то есть сиделка. Хотя в современных японских больницах цукисои больше нет, но пациентам это всегда помогало. Сиделка весь день находится рядом с больным, поправляет подушки, приносит воду, массирует затекшую спину. По ночам она спит на полу рядом с кроватью больного. У Нагаи родственников в Нагасаки не было, и семья Морияма нашла для него пожилую женщину, которая стала ему сиделкой. Женщина была из Ураками и очень напоминала одну из тех бретонских крестьянок, которые так восхищали Нагаи на картинах Милле. Они не были знакомы, но вид юного Нагаи на пороге смерти глубоко ее тронул. Дежуря рядом с ним, она постоянно читала молитвы, но это его не беспокоило – он привык к такому в доме Мориямы. Нагаи понимал, что находится между жизнью и смертью, и молитвы старушки его успокаивали.

Постепенно кризис миновал. Разум Нагаи не пострадал, но он оглох на правое ухо. Выпускную речь произнес кто-то другой. Впервые в жизни Нагаи почувствовал себя физически и психологически вымотанным. Классическая японская литература, которую он так любил, полна намеков на мимолетность славы и непостоянство жизни. Нагаи вспомнил начало книги Камо-но Тёмэя «Записки из кельи» («Ходзёки»). Эта книга была написана примерно в 1212 году и насчитывала всего двадцать одну страницу. Она настолько соответствует японскому духу, что до сих пор остается самой читаемой в Японии. «Струи уходящей реки… они непрерывны; но они – все не те же, прежние воды. По заводям плавающие пузырьки пены… они то исчезнут, то свяжутся вновь; но долго пробыть – не дано им. В этом мире живущие люди и их жилища… и они – им подобны»[9]. Эти слова, некогда бывшие лишь прекрасной поэзией, теперь превратились в сокрушительную реальность. Цветки вишни так завораживающе прекрасны, когда они неожиданно появляются на темных ветвях без листьев. Толпы людей собираются на ханами любоваться ими. Но через три дня нежные лепестки облетают. Они осыпаются на дороги и тропинки, и люди наступают на них. Его выпускная речь была так же растоптана веселыми студентами, которым было хорошо и без него. К горлу подступила тошнота. Как жизнь может быть так жестока и несправедлива? Или все дело в его собственной поверхностности и тщеславии? На память пришли заключительные строки «Записок из кельи»:

Жил ли Амида Будда в вечном свете? А Иисус Христос? А его Мать? Или такого никогда не существовало? Не была ли вся реальность такой же непостоянной и бессмысленной, как хлопья пены на реке Удзи? Не была ли поэзия Камо-но всего лишь благородной попыткой утешить бедное человеческое сердце в укиё, изменчивом мире, где наши жизни возникают, проходят и исчезают, как волны в открытом море?