Отдельные довольно устойчивые предпочтения, заметные в XVIII – начале XIX века у московских и тяготеющих к Москве заказчиков и мастеров искусства, могут восприниматься как элементы местной художественной традиции. Наблюдения и соображения по этому поводу, думается, оказались бы небезынтересными.
Первые годы XVIII столетия отмечены решительным и чрезвычайно важным поворотом в судьбе Москвы. Столичные функции были переданы Петербургу, возводившемуся на краю России в едва освоенной дельте Невы, отвоеванной у шведов. Петровский указ 1708 года о строительстве там зданий для государственных учреждений и домов для придворных знаменовал начало фактического перемещения правительства и двора. Тогда и завершается четырехсотлетняя история Москвы как столицы сначала княжеской, а затем царской Руси. Это государство и называлось-то по имени своей столицы Московской Русью. Иностранцы именовали страну Московией, а жителей московитами. Петербург же с самого начала стал столицей России, затем Российской империи, подданные государей – россиянами, а язык – российским.
В Москве и близ нее издавна сосредоточивались главные святыни страны, здесь обитали патриархи. Москву как символ Руси спасали «всем миром» от вражеских нашествий. После утраты столичного статуса Москве остались общерусские святыни, могилы великих князей и царей, обычай короновать императоров в Кремлевском Успенском соборе. В течение всего XVIII века, с ростом и оформлением центральной власти, Москва постепенно осознавала свое новое положение «порфироносной вдовы», неправящей царицы. В ходе этого вырабатывались и оформлялись новые отношения обитателей старого города с Петербургом и Россией, определялась новая роль Москвы, соответствующий образ мыслей, особенности быта.
Несомненно, важнейшей, что составило основу отличий Москвы от Петербурга, была ее старина в самом широком смысле слова. Причем носителями ее были сооружения, предания, «тени предков», значимость которых зачастую была эпохальной и общерусской. В самом начале XVIII века это не всегда ценилось, а кое в чем считалось отсталостью, тем, чего следовало стесняться. Однако уже с 1730-х годов все, что говорило о прошлом, воспринимается как отечественные древности, как светские и церковные реликвии. Свидетельства истории становятся предметом гордости, чертой самобытности Москвы, ее непреходящими ценностями, которых не мог иметь Петербург.
Своего рода материальным воплощением истории была средневековая архитектура Москвы. Обилие в городе собственно древнерусских и более поздних, но архаичных по облику зданий создавало особую культурную и стилевую атмосферу, специфическую архитектурную среду, некие «исторические декорации» для новых сооружений и ансамблей. Возможно, поэтому в Москве случается то, что не характерно для большинства городов России и, уж конечно, для Петербурга. В город приходит псевдоготика. Повсюду в России она была явлением сельским, усадебным, парковым. В Москве же псевдоготические сооружения возводились в самом центре, что естественно, ибо Кремль и Китай-город были наиболее насыщены памятниками средневекового зодчества. Попутно заметим, что и в провинции «готические» формы изредка появлялись в городах. Таковы Гостиный двор в Калуге (1784-1825) и Ново-Никольский собор в Можайске (1779-1814), возникшие в сфере московского влияния[136]. В самой Москве, в Кремле псевдоготическую отделку получил, например, Комендантский дом, перестроенный из Потешного дворца (1806, архитектор И.В. Еготов)[137]. Псевдоготической была несохранившаяся Екатерининская церковь Вознесенского монастыря в Кремле (1806-1817, К.И. Росси, А.Н. Бакарев)[138]. Псевдоготический восьмерик Никольской башни был возведен в 1806 году зодчим Луиджи Руска. Взорванная французами в 1812 году башня была восстановлена в 1816-1819 годах архитекторами О.И. Бове и Ф.К. Соколовым[139]. Для старой стены Китай-города И.В. Еготов создал три варианта Москворецких ворот в формах псевдоготики[140]. В самом Китай-городе на Никольской улице по проекту И.Л. Мироновского в 1811-1815 годы был построен в формах псевдоготики корпус Синодальной типографии. Примечательно, что он располагался на месте Государева Печатного двора, где еще в 1563 году была типография Ивана Федорова, а доныне в глубине территории стоят двухэтажные Правильная и Книгохранительная палаты 70-х годов XVII века[141].
И.Л. Мироновский. Корпус Синодальной типографии в Китай-городе на Никольской улице. 1809–1813
О. Кадоль. Большой театр в Москве 1825. Литография
Старая архитектура охотно и умело использовалась в Москве как «исторический» фон классицистических ансамблей. В плане художественном это давало контраст и разнообразие, а в содержательном отношении намечало идейную связь с прошлым и укорененность нового. Подобный прием особенно излюблен зодчими послепожарной Москвы. Так решены важнейшие ансамбли, возведенные О.И. Бове, – Театральная (Петровская) и Красная площади. В классицистической застройке Театральной площади (1821-1825) старая архитектура – Китайгородская стена и завершения храмов – замыкает одну из четырех сторон, играя роль «задника». На Красной площади средневековое зодчество ведет основную партию в общем хоре. Кремлевская стена с башнями, Покровский и Казанский соборы, Воскресенские ворота составляют ту среду, в которую О.И. Бове вписал классицистические Верхние Торговые ряды (проект 1813 года)[142], а И.П. Мартос – памятник Минину и Пожарскому (открыт в 1818 году). Поскольку оба собора были посвящены важнейшим событиям русской истории – присоединению Казанского ханства и освобождению Москвы от поляков, постольку вместе со скульптурой Мартоса они образовывали тематическую зону, созвучную по содержанию победно триумфальному ансамблю Бове.
Вид Красной площади с Верхними торговыми рядами. Арх. О.И. Бове. Литография Л. Деруа по рисунку О. Кадоля. 1825
Не лишенная оттенка мемориальности идея обрамления древних храмов классицистической «оправой» бытовала и в провинции. Так решен центр Ярославля, такими проектировались центры Нижнего Новгорода и Симбирска[143].
Иной, чуть сентиментальный, оттенок носила встреча старины кремлевских стен и башен с классицизмом московского Манежа. Средневековое и новое связывал и одновременно противопоставлял лежавший между ними, тогда пейзажно распланированный, Александровский сад, склонявший к поэтическому или философскому раздумью.
Бывает, что древнерусская основа доминирует в ансамбле, включающем сооружения, исполненные в формах архитектуры Нового времени. Так происходит в монастырях, в средневековые стены которых встроены надвратные колокольни. Эффект стадиального различия ощутим и тогда, когда колокольни барочны, как в Донском и Новоспасском, и когда классицистичны, как в Андрониковом монастыре (последняя не сохранилась).
Напротив того, в городских и пригородных усадьбах древнерусские храмы нередко вводились в комплекс классицистических зданий. Так сделано в принадлежавших гетману графу К.Г. Разумовскому доме на Воздвиженке и усадьбе Петровское-Разумовское. В обоих случаях церкви по стилю относились к «нарышкинскому барокко».
«Историческая аура» Москвы склоняла к историзму содержания и в изобразительном искусстве, преимущественно в его монументальных жанрах. Например, В.И. Баженов, размышляя об идейной ориентации и содержании росписей модели Кремлевского дворца, создал в 1770 году целую тематическую программу. Он, в частности, предложил «в антикамерах… изобразить Гисторию рускую начав от Рюрика в плафонах и на стенах»[144].
Там же, в древнем Кремле Москвы, спустя три десятилетия П.С. Валуев предлагал установить монументы русским государям, попечением которых возводились конкретные кремлевские сооружения. Причем он, не без наивности дилетанта, полагал, что каждый из изображенных должен указывать на плоды своих деяний: Иоанн III – на стены и башни, Михаил Федорович – на Терема, Петр I – на Арсенал, Екатерина II – на Сенат, Александр I – на Российский музей (Оружейную палату)[145]. Напомним, что в данном случае речь шла о классицистическом здании, возведенном напротив Никольских ворот по проекту И.В. Еготова в 1800-х годах и предшествовавшем существующему ныне зданию, построенному К.А. Тоном близ Боровицких ворот.
Неизвестный автор (по программе П.С. Валуева). Проект монумента Иоанну III и Михаилу Федоровичу в Московском Кремле близ Боровицких ворот. Б., кисть, перо. 1808. РГИА
Неизвестный автор (по программе П.С. Валуева). Проект монумента Петру I, Екатерине II и Александру I в Московском Кремле близ Никольских ворот. Б., кисть, перо. 1808. РГИА
Столь же полно отвечала «историческому духу» кремлевского ансамбля и направленности содержания Российского музея относящаяся к 1808 году программа «наружных Барелиефов, Статуй и Бюстов к воздвигаемому в Кремле зданию Мастерской – Оружейной палаты» А.Ф. Малиновского[146]. Это уже сочинение профессионального историка и археографа. Лучшей аттестацией служит его участие в подготовке к изданию рукописи «Слова о полку Игореве». Малиновский отбирал важнейшие события истории Руси и России, наиболее яркие фигуры государственных деятелей и военачальников, прославившихся служением Отечеству. Показательно, что он включил в число персонажей легендарного Бояна, с пиететом поминаемого в «Слове о полку Игореве».
И.В. Еготов. Оружейная палата в Московском Кремле Проект. 1800
Фамильную связь с отечественной историей стремились по возможности подчеркнуть и владельцы усадеб. Например, главный зал дома в Ольгове украшал скульптурный цикл, темой которого стало «родословие» Апраксиных. Причем он начинался скульптурным портретом второй жены царя Феодора Алексеевича царицы Марфы Матвеевны – самой высокопоставленной особы в роду Апраксиных[147].
Главный зал в усадьбе Апраксиных Ольгово. Скульптурный цикл «Родословия Апраксиных»
Утверждение, что XVIII век в России был эпохой грандиозных преобразований, уже стало не то постулатом, не то банальностью, не утратив, однако, истинности. Одним из таких преобразований явилось возведение целого столичного города – Петербурга. В Москве эта особенность столетия отозвалась проектированием отдельных сооружений, колоссальных по размерам. Строго говоря, в совершенно иных, но принципиально сопоставимых формах действовало прежнее московское обыкновение возводить новые здания, не затрагивая основ древнего города, избегая его кардинальной ломки. В итоге многие эпохи оставляли в Москве величественные свидетельства собственных амбиций. Таковы кремлевские стены и башни, Успенский собор, столп колокольни Ивана Великого, Покровский собор на Красной площади, Новодевичий монастырь, храм Вознесения и дворец в Коломенском, Сухарева башня.
Воспитательный дом в Москве. Проект К.И. Бланка. 1764–1781. Фото начала ХХ в.
Специфику XVIII – начала XIX века в Москве составляло почти трагическое сочетание грандиозности замыслов сооружений и их неосуществленности. Так случалось достаточно часто. В других случаях реализация была неполной или само сооружение носило временный характер и вскоре исчезало, оставляя о себе память в чертежах, рисунках или моделях. Трудно сказать, в чем тут главная причина. Не исключено, что замыслы соразмерялись с величием и размахом старой столицы, а намерения петербургских властей не выдерживали испытания временем. Все-таки в любом случае главной заботой и гордостью императорского правительства был Петербург, а Москве отводилась роль второго плана. И это несмотря на то, что московские начинания отличались не только стремлением к колоссальности воплощения, но и мощью общественного звучания, к какой бы сфере светской или духовной жизни ни относились.
Первым в этом ряду, видимо, стоит назвать проект комплекса Госпитального и Инвалидных домов Д.В. Ухтомского (1758-1759). Ансамбль должен был располагаться недалеко от Симонова и Данилова монастырей. В плане он представлял собой огромный равноконечный крест, охватывая территорию (примерно 500 × 500 м). Высота окруженной жилыми и лечебными корпусами церкви составляла бы 80 м. Уже начатый строительством комплекс не был осуществлен.
Воспитательный дом в Москве. Проект К.И. Бланка. 1764–1781. Фото середины ХХ в.
Следующим по времени (1764-1781) был Воспитательный дом, разместившийся у Москвы-реки, между стенами Китай-города и Белого города. Это было, по сути, одно из первых общественных деяний екатерининского правительства и материальное воплощение масштабной программы «воспитания обоих полов юношества», разработанной И.И. Бецким. Рассчитанный на 8000 детей, Воспитательный дом должен был стать самым большим в Европе и, несомненно, наиболее крупным зданием в Москве 1760-1770-х годов. По проекту два обширных четырехэтажных корпуса с центральным зданием, где располагались администрация, две церкви и парадные залы, образовали бы громадный разветвленный объем с фасадом длиною 370 метров. Денежные затруднения правительства и охлаждение интереса основного «донатора» П.А. Демидова привели к тому, что был осуществлен лишь один из боковых корпусов и центральное здание.
К.И. Бланк. Воспитательный дом. Южный фасад главного корпуса Первоначальный вариант проекта. ГИМ
К.И. Бланк. Воспитательный дом. Разрез центрального ризалита северного фасада административного корпуса
К.И. Бланк. Воспитательный дом. Проект главного зала четвертого этажа главного корпуса (вариант без колоннады). Середина 1770-х гг. Продольный разрез. Вид внутренней стены. Фрагмент чертежа. ГИАМО
К.И. Бланк. Воспитательный дом. Проект главного зала четвертого этажа главного корпуса (вариант с колоннадой) Середина 1770-х гг. Продольный разрез. ГИАМО
Х.Г. Шенберг. Перспективный вид Воспитательного дома в Москв со стороны Москвы-реки. 1790. Офорт, резец
Самое знаменитое московское начинание Екатерины II и одно из лучших созданий В.И. Баженова – проект Кремлевского дворца – относится к 1767-1775 годам. Впечатляет особая грандиозность планируемого дворца. Его главный фасад, примерно равный по протяженности кремлевской стене вдоль Москвы-реки, составлял бы более 600 метров. Даже размер проектной модели достигает нескольких метров. Но, пожалуй, особенно поражает величие архитектурной идеи. Это здание-город, причем не просто город, а «здание-столица». В нем предусмотрены резиденция монарха, комплекс общероссийских святынь, здание Коллегий (свои московские «Двенадцать Коллегий»), театр, площадь для народных торжеств и парадов с монументом – колонной с трофеями и конями Славы. Словом, классицистическое «здание-столица» в старой столице могло восприниматься как известный вызов новой столице. Дворец был заложен, подготовительные работы к возведению начались, но были навсегда остановлены по воле императрицы. Теперь уже ясно, что это произошло к счастью для Москвы.
В.И. Баженов. Проект Большого Кремлевского дворца. 1767–1775 План третьего этажа. 1769. Копия мастерской В.И. Баженова. Бумага, дублированная холстом, картон, тушь, отмывка. ГНИМА
Отказавшись от осуществления проекта Кремлевского дворца, Екатерина II почти сразу поручила тому же Баженову построить комплекс для празднования Кучук-Кайнарджийского мира, завершившего важный этап войны с Турцией. По абсолютным размерам ансамбль превосходил все упомянутое ранее. Он занимал территорию примерно два на полтора километра. Еще более удивителен сам размах замысла: на подмосковном Ходынском поле воссоздавалось уменьшенное подобие Черного и Азовского морей. Их берега с Крымским, Керченским и Таманским полуостровами обозначались насыпным песком, Дон, Днепр, Южный Буг и Днестр намечались дорогами, а зелень луговых трав напоминала о морской глади. На берегах, примерно следуя реальному местоположению, размещались «готические» павильоны, символизировавшие города и крепости: Керчь, Еникале, Азов, Таганрог, Кинбурн. Своего рода архитектурными аллегориями Российской империи и Оттоманской Порты были пространственные декорации, именовавшиеся «иллюминациями». Фейерверки, всякого рода зрелища, музыка и угощения дополнили пышное торжество. Однако его завершение было и концом знаменитых Ходынских строений, известных теперь лишь по изображениям и воспоминаниям.
Не заглядывая далеко в XIX столетие, скажем только о неосуществленном проекте храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. Его автором был художник и архитектор А.Л. Витберг. Не будем касаться многосложной философско-религиозной и общественно-патриотической структуры замысла. Отметим главное в нашем контексте – колоссальность размеров. Храм должен был стать самым высоким в мире: 237 метров от подножия Воробьевых гор до креста. Колоннада нижнего яруса достигала бы в длину 640 метров[148]. Пожалуй, впечатляет преимущественно количественная сторона проекта, ибо классицистические формы суховаты, дробны и не слишком самостоятельны. Храм был торжественно заложен на Воробьевых горах в 1817 году и… построен много позднее, на другом месте, по другому проекту, другим зодчим – К.А. Тоном. Словом, и грандиозность замысла и его неосуществленность вполне отвечают московскому обыкновению XVIII – начала XIX века.
«Пафос величины», столь характерный для Москвы, сказался и в своеобразном соревновании высотных сооружений города с колокольней Ивана Великого, достигающей 80 метров. Вопреки неудовольствию властей храмы типа «иже под колоколы» и колокольни нет-нет да и превосходили ее по высоте. Правда, ненамного – на два-три метра, как Меншикова башня и колокольня Андроникова монастыря.
А.Л. Витберг. Храм Христа Спасителя на Воробьевых горах Вариант проекта. 1825
Конечно, в усадебном строительстве московский размах в полную силу был невозможен, но зато многие честолюбивые замыслы оказались осуществленными. В поместьях не редкость стометровые и чуть меньшие фасады, как в Валуеве, Сокиренцах, Пехре-Яковлевском, Ольгове, Гребневе, Ивановском, Воронове, Яропольце Гончаровых. Встречаются дома с фасадами длиной в 120-150 метров, например, во Введенском, Поречье и Остафьеве, а садовый фасад дворца в Яропольце Чернышевых составляет около 240 метров. Обратим внимание, что в усадьбах ощущение особой величины дома, как правило, достигалось за счет его большой протяженности по продольной оси, а не путем развития здания в глубину. Пожалуй, именно так было легче добиться эффекта подчеркнутой репрезентативности. Подобный принцип построения резиденций впервые в России был опробован Ф.-Б. Растрелли в московском Летнем Анненгофе начала 1730-х годов.
И уж совсем оригинально, почти фольклорно московская склонность к количественным преувеличениям дала о себе знать в знаменитом «Шумаевском кресте». Так обычно именуют резное деревянное «Распятие с предстоящими» с изображениями евангелистов и евангельских сцен, помещенное в громадный киот, размером почти восемь на четыре метра. Исполненное в первой половине XVIII века резчиком Г.С. Шумаевым и другими мастерами, оно в 1755 году было перенесено в собор Сретенского монастыря, а в 1935 – передано в Музей архитектуры[149].
Среди московских предпочтений весьма заметно стремление возводить сооружения на вершинах холмов или на высоких берегах рек. Так поставлены дом Пашкова над долиной Неглинки, дома Баташова и Тутолмина на холме при слиянии Москвы-реки и Яузы, Строгановская дача на высоком берегу Яузы при впадении речки Золотой Рожок, Васильевское (позднее Ноева дача) на Воробьевых горах над Москвой-рекой. Дворец Безбородко предполагали построить на Воронцовом поле на гребне яузского берега. Александрийский дворец в Нескучном возвышается над Москвой-рекой. На вершине холма возведена одна из крупных примечательных московских церквей – храм Мартина Исповедника близ Таганки.
Усадебные дома тоже часто располагались на гребне высокого берега. Так сделано в Яропольце Гончаровых, во Введенском, Дубровицах, Ивановском, Пехре-Яковлевском, Середникове, Надеждине, Богородицке, Поливанове и других поместьях. Иногда, впрочем, главные дома строились как у дядюшки Евгения Онегина:
Господский дом уединенный, Горой от ветров огражденный, Стоял над речкою…
Примерно то же характерно, в частности, для Отрады (Семеновского) Орловых-Давыдовых.
Высотное местоположение нередко дополнялось своеобразным приемом визави: прямой взаимной видимостью по крайней мере двух сооружений. Так, дом Тутолмина был виден из дома Пашкова и наоборот. Недаром оба они завершались бельведерами. Дворец Безбородко (будь он построен) прекрасно смотрелся бы с противоположного берега Яузы – из лоджии дома Баташова. С высоты яузского берега, от Строгановской дачи открывалась панорама городской усадьбы Разумовского на Гороховом поле и церкви Вознесения. Другой фасад дачи был обращен к Андроникову монастырю, возвышавшемуся за речкой Золотой Рожок. Нечто подобное бывало и в усадьбах. Вспомним Никольское-Урюпино, где Белый домик возведен в конце XVIII века на берегу речки Липки напротив Никольской церкви, построенной в 1664-1665 годы.
Строго говоря, упомянутый прием нередко использовался и в древнерусскую эпоху. В Москве через долину Неглинки «смотрели» друг на друга Рождественский и Высокопетровский монастыри, на вершинах соседних холмов поставлены Крутицкое подворье и Новоспасский монастырь, на разных берегах Москвы-реки – Симонов и Данилов монастыри.
И в новой столице здания нередко возводились на противоположных берегах Невы «лицом к лицу». Таковы домик Петра I на Петербургской стороне и Летний дворец Петра, его же Зимний дворец и Петропавловский собор. Вверх по Неве, относительно недалеко от города подобным образом были расположены Пелла Екатерины II и Островки Г.А. Потемкина. Однако сходство с московским приемом здесь чисто формальное. Важнейшее отличие обусловлено грандиозностью ширины Невы, несопоставимой со скромными размерами рек Москвы и Подмосковья. Объемно-пространственные соотношения зданий и Невы делали ее главенствующим компонентом ландшафтного сообщества.
Мавзолей в усадьбе Волконских Суханово. Проект Д.И. Жилярди или А.Г. Григорьева. 1813
Вообще роль отдельного здания (особенно частного) в окрестном городском пространстве кардинально различна в Москве и Петербурге. Сравнительно свободная «видовая», «пейзажная» постановка сооружений, излюбленная в Москве, явно поощрялась холмистым рельефом города. Однако не в меньшей мере, видимо, сказывалась подчеркнутая склонность местной знати к обособлению и наряду с этим к выделению собственных резиденций. Подобный прием явно неприменим в низменной плоской невской дельте, в условиях изначальной регулярности планировки Петербурга. Там был найден иной путь, создана новая традиция – проспектность построения городского пространства, знаменитые «першпективы», придававшие Северной Пальмире «строгий, стройный вид». Такое противостояние градостроительных приверженностей старой и новой столиц могло обостряться в силу столь известной московской «фронды», сказавшейся и в художественной оппозиции.
Еще одна черта москвичей (и зодчих, и заказчиков) была подмечена довольно давно. Это охотное использование центрических сооружений, а точнее, ротонд. Не исключено, что дальние истоки лежат в раннем Средневековье. Однако более вероятно восхищение величественной ротондой собора Воскресенского Новоиерусалимского монастыря. Ее шатер, возведенный во второй половине XVII века, рухнул сорок лет спустя и был воссоздан в елизаветинское время. Идейная связь с главной общехристианской святыней и мощь объемно-пространственного решения ротонды собора, несомненно, могли послужить исходным импульсом творческой фантазии людей XVIII – начала XIX века. К тому же для москвичей это сооружение было своим, воздвигнутым еще в «столичную» эпоху их города.
М.Ф. Казаков. Дом И.И. Демидова в Гороховском переулке. 1789–1791. Портик. Чертеж из Альбомов партикулярных строений М.Ф. Казакова. ГНИМА
Так или иначе, но ротонд в Москве и ее окрестностях построено много. Это прежде всего храмы, слагающиеся из одного или нескольких цилиндрических объемов. Если церковь в Подмоклове относится к первой половине XVIII века, то большинство других – ко времени классицизма. Таковы церкви Филиппа Митрополита, Сошествия Святого духа на Лазаревском кладбище, Косьмы и Дамиана на Маросейке, Всех скорбящих радости на Ордынке, храм в Пехре-Яковлевском и еще более полутора десятков усадебных и сельских церквей Подмосковья. К тому же ротондальная форма весьма характерна для храмов-усыпальниц. Примерами могут служить мавзолеи в усадьбах Суханово, Отрада, Троицкое-Кайнарджи, Николо-Погорелое или усыпальница Голицыных в Донском монастыре. В Петербурге ротондальных храмов гораздо меньше. Среди них – церкви Ильинская на Пороховых заводах, Троицкая в селе Александровском и Благовещенская в Старой Деревне.
В светских зданиях ротондальность присуща преимущественно интерьерам. Правда, наличие круглых залов зачастую выражается в композиции фасадов. Вспомним Сенат, Благородное собрание, дома Юшкова на Мясницкой, И.П. Шереметева на Воздвиженке, Разумовской на Маросейке, Анненкова на углу Петровки и Кузнецкого моста, СМ. Голицына на Тверской, Лушнина на Варварке, усадьбы Михайловское, Зубриловка и др. В Кригскомиссариате в Москве ротонды настолько подчеркнуты, что играют роль угловых башен. Круглые башни на углах украшают и дом в усадьбе Поливанове. Свободно стоящие башни либо включены в ограду, как в Валуеве или Яропольцах Чернышевых и Гончаровых, либо, как в Денежникове, соединены колоннадами с главным домом.
Висячие сады и их старинные московские предпосылки
Бывает, что ротонды вовсе не выявлены во внешнем облике здания, как в доме Демидова в Гороховском переулке, или же обозначены куполом, как в Голицынской больнице и доме усадьбы Петровское-Алабино. Приверженность ротондальности столь велика, что иногда в московских домах квадратные в плане залы украшают кольцевой колоннадой, как в домах Барышникова на Мясницкой и Орлова на Большой Никитской.
Среди светских построек есть примеры, чье объемное построение восходит к ротонде. Такова дача «Голубятня» А.Г. Орлова у Донского монастыря. Однако ее приходится выделять из общего ряда частных домов. Дело в том, что сама форма здания изначально должна была свидетельствовать о чем-то важном для заказчика. Для А.Г. Орлова таким обстоятельством было его увлечение голубями редких пород. И потому цилиндрическая форма тогдашних голубятен могла быть избрана прототипом объемного решения дачи. Словом, дача Орлова относится к специфической старой и вечно новой разновидности «изображающей» архитектуры, а в данном случае – архитектуры «знаковой», значащей.
Московские предпочтения XVIII – начала XIX века, о которых было рассказано, относятся к сфере зодчества и монументальных форм. Разумеется, особые склонности Москвы и связанных с нею усадеб проявлялись и в других областях, ибо художественная традиция многолика. Однако это уже удел дальнейших исследований.