Слова оды Горация «Exegi monumentum», использованные Пушкиным как эпиграф к известному стихотворению «Памятник», думается, созвучны заявленной проблеме. Латинское monumentum многозначно – это и воспоминание, память, памятник, и надгробие, и письменный памятник (документы, мемуары, исторические записки). В некоторых значениях слово сопоставимо с memoria – память, воспоминание, памятник и с memoriale – памятный знак, напоминание. Множество нюансов не снимает главного – единения под эгидой понятия память[477]. К сфере проявления памяти, в частности, относится неизменное стремление остановить мгновение, запечатлеть, зафиксировать событие, облик и имя человека, оставить для себя и потомков, увековечить их.
Если говорить об идейных основах монументов, то тут отчетливо различаются подходы древнерусской эпохи и Нового времени. В первом случае памятником был православный храм, воздвигнутый в память определенного события или человека. Задачу надгробия канонизированной личности выполняет рельефное изображение святого на крышке раки с мощами или саркофага с прахом. При этом и культовое здание – памятник, и рельефная фигура усопшего по главному своему назначению остаются объектами религиозного поклонения – святынями. Словом, память о земном событии и деяниях личности увековечивается посредством небесных сил и небесных предстоятелей. В числе примеров на ум приходят в первую очередь такие храмы, как Покровский собор или Казанский собор на Красной площади, которые, как известно, увековечивают память о важнейших событиях российской истории – взятии Казани или освобождении Москвы и Руси от литовско-польских интервентов.
В России в эпоху Нового времени в большинстве случаев исчезает посредующее звено в лице небесных сил. Памятник ставится мирянином мирянину или мирскому событию. При этом явное преобладание светского начала весьма ощутимо, хотя сам принцип храма-памятника сохраняется до начала XX века, точнее, до 1917 года.
Начало XVIII века и, пожалуй, вся первая половина этого столетия отмечены господством монументов, адресованных государю – главе государства и самодержцу или событию государственного масштаба. Таковы знаменитые и общеизвестные работы по проектированию монумента в честь победы в Северной войне, проекты памятников Петру I (пеший и конный), изображение Петра, высекающего статую новой России, и целый ряд других начинаний такого рода, включая строительство церквей, посвященных небесному покровителю Петра святому Исаакию Далматскому, и символическое увековечивание начала града Святого Петра возведением Петропавловского собора – главной идейной и высотной доминанты в силуэте новой столицы.
Для второй половины XVIII – начала XX века характерно разделение самого типа посвящения на несколько ветвей, причем количество их довольно велико. Это может быть посвящение памятника государем государственному событию, может быть посвящение государем государю. Одним из самых ярких примеров является «Медный всадник» с надписью «Петру Первому Екатерина Вторая» и памятник Петру, поставленный Павлом I перед Михайловским замком со словами «Прадеду правнук». Точно также Николай I ставит старшему брату Александровскую колонну, а сын Николая I – памятник отцу, знаменитый монумент перед Мариинским дворцом в Петербурге. Тот же Александр II воздвигает памятник Екатерине II перед Александрийским театром. Среди памятников событию – многочисленные колонны и обелиски, поставленные Екатериной II в честь побед в Русско-турецкой войне 1770-х годов. В конечном счете, памятником должен был стать и храм Христа Спасителя, который Александр I предполагал посвятить победе России в Отечественной войне 1812 года. В этих мемориальных акциях государей нужно отметить определенный личностный момент: там упоминались имена российских военачальников, усилиями которых эти победы завоевывались. Румянцевский же обелиск по распоряжению Павла воздвигают не лично персоне полководца, а его победам.
Д. Кваренги. Мавзолей А.Д. Ланского и надвратная церковь на кладбище в Царском Сел Б., тушь, бистр, перо, кисть. Вторая половина 1780-х. Гос. Музей истории Санкт-Петербурга. Арх. Д. Кваренги. 1785–1790
Третья ветвь, характерная для периода второй половины XVIII – начала XX века, представлена монументами, которые государи сооружают приближенным, но явно частным лицам. В числе примеров памятник Ланскому в Царском Селе, поставленный Екатериной П. Это могут быть и памятники типа Орловских (Гатчинских) ворот в Царском Селе, воздвигнутых в честь Г.Г. Орлова по случаю спасения от моровой язвы и связанного с ней народного волнения, о чем и свидетельствует надпись на них: «Орловым от беды избавлена Москва».
А. Ринальди (проект), И.В. Неелов, И. Пинкетти. Орловские (Гатчинские) ворота в Царском Селе, воздвигнутые в честь Г.Г. Орлова.
Распространяется и прежде, пожалуй, не встречавшееся обыкновение сооружать памятник государю-благодетелю от лица частного, хотя и высокопоставленного. Причем, строго говоря, самоволие все-таки не поощрялось. Известно, что Н.И. Тишинин, собираясь построить триумфальную арку для торжественного въезда Екатерины II в свою усадьбу под Рыбинском, заранее узнавал, не будет ли это воспринято как дерзость или излишняя претенциозность. И в дальнейшем подобное соизволение в той или иной форме испрашивалось. Таким образом, воздвижение Монумента не было сугубо частным делом, когда объектом посвящения оказывалось лицо высшее в иерархии страны. И в свое время о сходном разрешении заботился А.Н. Гончаров, заказывая памятник Екатерине II, чтобы поставить его в своей усадьбе Полотняный завод в честь посещения императрицы. Проявления этой ветви многолики. Если Тишинин собирался сделать монумент в виде арки, а Гончаров в виде скульптуры в рост, то в диапазоне между чистой фигуративностью и нефигуративностью существовала масса вариантов. Это и обелиски, и колонны, украшенные вензелями, скульптурой Минервы или орлами и сопровождаемые соответствующими надписями, и небольшие храмы, в которых стояли скульптуры, посвященные государям.
Ж.-Д. Рашетт. Памятник-статуя П.А. Румянцева в усадьбе Ляличи П.В. Завадовского. 1793. Бронза
Следующая ветвь, не менее типичная для рассматриваемого периода, связана с сугубо частными инициативами: высокопоставленное лицо возводило памятник другой высокопоставленной особе – благодетелю и покровителю. Здесь также, уже в рамках взаимоотношений частных лиц, посвящение шло по восходящей от низшего – к персоне более влиятельной или оказавшей важную услугу. Это мог быть памятник-статуя П.А. Румянцева, воздвигнутая своему покровителю П.А. Завадовским в усадьбе Ляличи. Характерно, что Завадовский также беспокоился о том, как это начинание может быть воспринято общественным мнением, и остановился на усадьбе, чтобы в городе «не протолковали укоризной». Иногда монументы группируются в значительном количестве в пределах одной усадьбы, как, например, в Студенце А.И. Закревского, где им были установлены памятники П.М. Волконскому, в свое время просватавшему владельца, а также его прежним начальникам – гр. А.И. Ермолову и гр. Н.М. Каменскому, которому, кроме того, Закревский воздвиг монумент еще в одном своем поместье – Ивановском под Подольском[478].
Р.Р. Казаков (?). Дворец в усадьбе Н.А. Дурасова. Люблино. 1803 Снимок из журнала «Старые годы»
Иногда частное лицо ставило памятник важному для него событию, например награждению орденом. Так, Дурасов построил в Люблине дом в виде Аннинского креста (круг, пересеченный крестом), увенчав купол статуей святой Анны. Эта история считается легендой, но возможна, ибо она вполне в духе умонастроения людей того времени, причем часто далеких от профессиональных занятий искусством и выступавших в качестве заказчиков, властно определявших замысел. Мысль о символике плана проявлялась и гораздо позже (театр Красной Армии в форме звезды). Другим примером увековечивания важного события можно считать установку в усадьбе Грузино статуи апостола Андрея Первозванного, отлитой в бронзе по модели И.П. Мартоса. Известно, что А.А. Аракчеев, будучи удостоен ордена, отказался от него, но в намять о награде воздвиг эту скульптуру. Одновременно, таким образом, была запечатлена память об отце владельца усадьбы, носившем имя этого святого. Тут можно видеть и характерное для Аракчеева проявление «смирения паче гордости».
Иногда частное лицо ставило памятник частному, равному себе лицу. Это памятники родителям, супругам, детям. В подавляющем большинстве случаев такие монументы закрепляли память об умерших и, в общем, не выходили за пределы сферы камерных: семейных и дружеских связей и отношений.
Где-то с середины XIX века появляется обыкновение ставить памятники видным русским литераторам, причем чаще всего это делается частными людьми. Начало, видимо, полагает памятник В.А. Жуковскому в Поречье (1853)[479]. Можно назвать также памятники В.А. Жуковскому, Н.М. Карамзину, П.Л. Вяземскому и А.С. Пушкину в Остафьеве (1911-1913), Пушкину в Архангельском (1903), наконец, в Середникове – обелиск М.Ю. Лермонтову (1914) в память его пребывания в этой усадьбе[480]. С долей условности можно счесть камерным интерьерным монументом фигуру Ж.-Ж. Руссо из папье-маше в библиотеке Архангельского.
Рискну назвать памятниками (данью памяти) культуре античности многочисленные руины, колонны и саркофаги, свидетельствующие, что владелец усадьбы почитает и хранит в их лице воспоминания об искусстве древности. Такие сооружения были в Богородицке и Архангельском (Руинная римская арка). В саду Строгановской дачи должен был находиться каменный саркофаг, спроектированный А.Н. Воронихиным.
Важно подчеркнуть, что все самые разнообразные монументы, заказчиками которых были частные люди, ставились преимущественно в загородных или городских усадьбах, иначе говоря, в собственных резиденциях. Начинается это со второй половины XVIII века.
До сих пор мы больше говорили о сути содержания и формах посвящения. Рассмотрим подробнее формы воплощения этого содержания. Попробуем предложить классификацию, которая несколько условна, но при обилии исследуемого материала достаточно удобна и плодотворна. Начнем с того, что память может быть закреплена в слове. Условно назовем эту разновидность «словом-памятником», воплотившим в себе память о человеке, семье либо событии, закрепленную в названии усадьбы, владения или его части. Таковы Александровск под Петербургом – усадьба вдовы генерал-прокурора кн. А.А. Вяземского, или Елизаветино в Покровском-Стрешневе – усадьбе, построенной для Е.П. Стрешневой. Заметим, что Павловск под Петербургом ранее назывался Павловским в честь великого князя Павла Петровича, когда ему была подарена эта местность, Степановское Тверской губернии, которое прежде было Болотовым, переименовано в честь Степана Борисовича Куракина. Интересно, что чаще всего наблюдаются названия, происходящие от имени, а не от фамилии, хотя бывали и случаи другого рода, чаще всего связанные с вотчинами. Такова Волынщина, в XIV–XVII веках принадлежавшая Волынским.
Руинная римская арка в усадьбе Архангельское. Конец XVIII в. Фото 1920–1930-х гг.
В Орловской губернии было Куракино Куракиных. Обычай связывать название с фамилией тяготеет скорее к древнерусской традиции. Есть и примеры обратного свойства – так Бобрики дали фамилию внебрачному сыну Екатерины II и Т.Т. Орлова – графу А.Г. Бобринскому Иногда встречаются названия, звучащие необычно – одно из них «Князьборисова роща» близ Архангельского[481] – Примером «слова-памятника» событию служит название усадьбы П. А. Румянцева-Задунайского – Троицкое-Кайнарджи и фермы при нем – Кагул.
Бывало и так, что о «слове-памятнике», в широком смысле этого понятия, знали очень немногие, оно становилось при этом сокровенным. Обозначенное на закладном камне, оно скрывалось в фундаменте и не было известно никому, кроме владельцев и присутствовавших при закладке. Так, в великолепной по своим художественным достоинствам усадьбе Петровское-Алабино (Княжищево) Н.А. Демидова обнаружился закладной камень, прежде замурованный в основании дома. На нем, помимо указания на авторство архитектора М.Ф. Казакова, имеется посвящение: «1776 года июля второго заложен сей дом Ея Высокород. Александры Евтихиевны сожительницы Стат. Совет, и Кавалер, св. Станислава Никиты Акинфиевича Демидова». Внизу более мелким шрифтом написано: «Имя дому не зобуть меня»[482].
Как мы говорили, произведение могло быть знаком памятного события. Памятником может быть и малая архитектурная форма, в частности то, что мы привычно именуем мавзолеем. В XVIII – начале XIX века такие сооружения называли храмами, имея в виду подражание античности, или, исходя из того, что они были настоящими православными храмами, – надгробными церквами, посвященными определенным святым, освященными и зачастую обладавшими настоящими иконостасами. Храмом, в светском значении этого слова, был, по сути дела, лишь мавзолей «Супругу-благодетелю», сооруженный вдовствующей императрицей Марией Федоровной в Павловском парке. Он называется в документах того времени «храмом» или «памятником». Действительно, благодаря своим архитектурным формам здание выглядит как храм. Вместе с тем надписи на его фронтонах по своему содержанию и форме чрезвычайно близки помещавшимся на «классических» памятниках. На главном фасаде начертано: «Супругу-благодетелю» (первоначально «В память незабвенного»), и еще точнее и пространнее на противоположном – «Павлу Первому императору самодержцу Всероссийскому родившемуся сентября 20 дня 1757 года скончавшемуся марта 11 дня 1801 года»[483]. Строго говоря, это именно памятник, а не надгробный храм, ведь Павел Первый похоронен в Петропавловском соборе, усыпальнице российских императоров. Естественно, что расположенная внутри мавзолея мемориальная скульптурная композиция работы И.П. Мартоса представляет собой не надгробие, а кенотаф.
Гораздо чаще храмы-усыпальницы были настоящими православными церквами, увенчанными главами с крестами. Они всегда центричны и обычно по форме восходят к правильной геометрической фигуре. К примеру, таким был мавзолей Ланского на кладбище в Царском Селе, посвященный иконе Казанской Божьей матери (1785-1790). Вслед за ним по времени в 1784-1802 годах был построен мавзолей П.С. Барышникова в Николо-Погорелом. В 1793-1800 годах был воздвигнут мавзолей в Никольском-Черенчицах Новоторжского уезда Тверской губернии Н.А. Львовым. К 1812 году относится проект церкви-ротонды в г. Муроме А.Г. Григорьева, а в 1813 году начато строительство мавзолея Волконских в Суханове (церковь Димитрия Ростовского). В 1835 году был сооружен мавзолей Орловых в Отраде (церковь Пресвятой Богородицы), а в 1830-х по тому же проекту – церковь-усыпальница в Пальне-Михайловке Стаховичей. Следует упомянуть также надгробную часовню-мавзолей СИ. Румянцева в Троицком-Кайнарджи. В 1909-1916 годах была возведена церковь-усыпальница Юсуповых в Архангельском, которую даже не успели освятить из-за Первой мировой войны и последовавших революционных событий.
Мавзолей П.С. Барышникова в селе Николо-Погорелое Смоленской губ. 1784–1802. Не сохранился
Одним словом, в Новое время в границах усадебной культуры продолжал существовать тип надгробного храма-памятника, сооруженного не обязательно в честь государственного события или в честь святого, но возводимого теперь и как памятник частному лицу, и как его усыпальница. При этом само реальное захоронение часто находилось в нижнем цокольном этаже надгробного храма, в крипте, а на уровне храма с иконостасом располагался некий вынесенный на более высокий уровень знак погребения.
Понятия «обелиск» и «пирамида» существовали на протяжении всего XVIII века. Еще в петровское время был поставлен «пирамид» на Троицкой площади Петербургской стороны в честь победы под Гангутом, а слова «марморовый абелиск» есть на чертеже кусковского сада (архитектор Л. Миронов, 1782 г.)[484]. Порой оба понятия отождествляли, ибо слишком широкий в основании обелиск смотрелся как крутая пирамида, а высокая, но неширокая в основании пирамида могла восприниматься в качестве обелиска. Обе архитектурные формы символизировали память, и в этом смысле их мемориальная роль была равноценной.
Обелиски существовали в России Нового времени в двух ипостасях. Одна из них – чисто пространственные вехи. Например, поставленные по три в ряд с каждой стороны на подходе к триумфальным воротам, они встречаются на протяжении всей первой половины XVIII века. Подобную роль они продолжают выполнять на городских заставах и на въездах в усадьбы. Вторая функция обелисков – роль монументов. Их много, и в качестве примеров можно назвать «Екатерининский» обелиск в Яропольце Чернышевых, «Александровский» обелиск в Степановском СБ. Куракина (начало XIX века) и обелиск в Богородицке Бобринских, изображенный на акварели А.Т. Болотова. Проставленная на самом обелиске дата (1785) указывает на то, что по существу перед нами памятник Жалованной грамоте дворянству, давшей сильнейший импульс расцвету усадебного строительства. Укажем также на обелиск в Ропше под Петербургом, на высокий «железный» обелиск в Суханове Волконских, описанный в 1925 году П. Перцовым как памятник Александру I[485]. Об этом свидетельствуют помещенные на нем надписи: с трех сторон даты 1812, 1813, 1814 годы в лавровых венках. На четвертой стороне – 1807 год – дата заключения Тильзитского мира. Обелиск венчал большой орел с распростертыми крыльями. Чугунный обелиск во Влахернском отмечал место, где, как считалось, был когда-то жилище императора Петра Великого (1844). Упомянутый выше мраморный обелиск в Кускове, судя по его изображению на временных триумфальных воротах (1787), украшали слова: «Екатерина II пожаловала Графу Петру Борисовичу Шереметеву в 1785 году, во время бытности его Губернским Предводителем Московского Дворянства»[486]. В Кунцеве, как писал А. Долгов, был пирамидальный гранитный памятник с надписью: «1818 г. ИЮЛЯ 4 дня Король Прусский Фридрих Вильгельм III, узрев из села Кунцова Москву, благодарствовал ей за спасение своего государства»[487]. Охотное использование обелисков в усадьбах, видимо, во многом объясняется не только их общепринятостью. Несомненно, было легче создать нефигуративную архитектурную форму, нежели заказать достойное скульптурное изваяние, предусматривающее сходство с изображенным и качество, особенно когда речь шла об увековечивании высокопоставленных персон. Ответственность за достойный уровень произведения в таком случае неизмеримо возрастала.
Д. Жилярди. Мавзолей в Пальне-Михайловке близ г. Ельца 1830-е гг.
«Екатерининский» гранитный обелиск в усадьбе Ярополец Чернышевых в память посещения усадьбы Екатериной II в 1775 г.
Неким промежуточным вариантом служила другая разновидность малой архитектурной формы – колонна. Она давала возможность более абстрактного по сравнению со скульптурным монументом отражения и запечатления события. В Екатерининскую эпоху колонны часто венчали фигурой Минервы, не требовавшей точного портретного сходства с императрицей, тем более что скульптура располагалось на достаточной высоте. Такого рода колонна есть в Кускове, была в Демьянове Клинского уезда Московской губернии. Чаще колонны украшались изображениями вензеля или орла – в екатерининское время одноглавого, восходящего к Орловской колонне в Гатчине и Чесменской в Царском Селе (обе работы А. Ринальди). Позже, с середины XIX века, колонны стали завершать двуглавыми орлами. Одноглавые орлы ассоциировались с боевыми орлами римских легионов, с орлом – символом Юпитера, а иногда по созвучию и с самими Орловыми. Двуглавый орел был чисто государственным символом и отражал память о государе как его главе. Иногда количество колонн было значительным, например пять в Архангельском, поставленных в честь всех императоров, посещавших это поместье. Из них сохранились лишь колонны Александра I, Николая I и Александра П.
Помимо монументов, выполненных в слове, и памятников, решенных вне сферы изобразительности, весьма распространено обращение к средствам скульптуры. Изваяния чаще ставят в садах или в ансамбле усадебных зданий. Как и в городских монументах, материалом обычно бывает бронза.
Определенная разновидность скульптурных монументов в образном плане сопоставима с колоннами, украшенными статуями Минервы. Ряд памятников изображает Екатерину II в виде античных богинь. Так, в саду дачи А.А. Безбородко стояло изваяние императрицы, представленной Цибелой, а в Архангельском Юсупова – Фемидой. В первом случае это был оригинал работы Ж.-Д. Рашетта; во втором – отливка по оригиналу М.И. Козловского. Иногда в монументе используется немифологизированное, а в значительной степени портретное изображение. Таковы статуи Екатерины в Полотняном заводе («Медная бабушка») и на куполе дома в Петровском-Алабине (Княжищеве). XIX век по своему обыкновению словно купирует изображение портретируемого. В Фенине в памятнике работы В.И. Демут-Малиновского 1833 года в рост дана фигура Ангела Мира, стоящего рядом с бюстом императрицы. Точно так же в Грузине, в памятнике Александру I изображение государя представлено в форме бюста в окружении аллегорических фигур, исполненных в рост (СИ. Гальберг, 1828-1830). Из монументов, посвященных знаменитым людям, уже упоминался памятник П.А. Румянцеву-Задунайскому в Ляличах. Он, как и изваяние Цибелы, установлен в беседке, а Фемида в Архангельском – в небольшом антикизирующем храме. Помимо пространственной символики, это позволяло уберечь статуи от непогоды. Точно так же в небольшой храм ионического ордера помещена статуя Андрея Первозванного в Грузине. Кстати, статуарные изображения святых, используемые в качестве монументов, достаточно редки в России тех лет.
Обелиск в усадьбе Н.П. Голицыной Городня Калужской губ. Литография Лукина (Снимок из журнала «Старые годы», июль-сентябрь 1910)
К числу усадебных монументов принадлежат и скульптурные надгробия. Это либо кенотафы, либо надгробия в собственном смысле этого слова – надмогильные памятники. Строго говоря, то, что мы сейчас называем надгробием или кенотафом, именовалось в XVIII веке иначе – «мавзолеей», «мосоле» или «мозолеей»[488].
Перед нами прямая калька с французского «mausolee». Заметим, что надгробия, обычно называемые «скульптурными», не чисто фигуративны. Их персонажи, участвующие в медитации или оплакивании в ходе мемориального действа, объединяются в мизансцены у непременных саркофага, пирамиды (обелиска) или колонны. В качестве примеров можно привести надгробия И.С. Барышникова в Николо-Погорелом (не сохранилось), П.А. Брюс из Глинок и Чернышевых из Яропольца. Своеобразным интерьерным монументом по существу является памятник Павлу I в соборе Грузина. Мемориальные композиции в Павловском парке – в мавзолее Павла и «Памятнике родителям» – несомненно, кенотафы.
С известной долей условности допустимо рассматривать в качестве неких «интерьерных монументов» бюсты, изображающие любимых или знаменитых родственников. Снабженные надписями, они в какой-то мере воспринимаются как запечатленная дань памяти. Таковы бюсты М.Р. Паниной, адмирала В.Л. Чичагова и князя И.В. Репнина (все работы Ф.И. Шубина).
Кратко обозначив основные разновидности содержания и форм воплощения монументов в усадьбах, хочется надеяться, что этот первоначальный опыт классификации окажется небесполезным.