Часто, говоря о теме, подразумевают ее воплощение в произведении. При этом термин «тема» становится обозначением и даже эквивалентом понятия «произведение на данную тему».
Нас будет интересовать преимущественно тема в прямом смысле слова, т. е. как предшествующая произведению «тема-программа». Такой аспект весьма важен, ибо изобразительное искусство России, как и других стран в то время, включает не только осуществленные произведения, но и значительный по объему корпус текстов, содержащих замыслы работ. Одни из них были исполнены, другие не появились тогда на свет. Это некий «фонд» идей, облеченных в плоть событий и личностей, увиденных в них, материализованных с их помощью. При всей своей кажущейся эфемерности такой «темофонд» порой даже более устойчиво противостоит разрушительному воздействию времени, чем осуществленные произведения. В частности, именно в словесной форме (печатной, письменной или устной) сохраняются сведения о тематике утраченных работ. Сказанное касается, например, бюста Петра I работы Ф.И. Шубина, статуи Нарцисса Ф.Ф. Щедрина и И.П. Мартоса, Дидоны Н.-Ф. Жилле, Цибелы Ж.-Д. Рашетта и ряда циклов И.П. Прокофьева.
Мы будем рассматривать не историческую тему вообще, а лишь то, что отражает отечественную историю, ее основные этапы и главных действующих лиц (конечно, имеется в виду основное и главное в понимании второй половины XVIII – начала XIX века). При этом внимание будет сосредоточено не на отдельных разрозненных темах, а на целых их комплексах, благо такого рода явления нередки в ту пору.
Первое десятилетие XIX века отмечено несколькими подобными работами: комплексы тем, предложенные Н.М. Карамзиным и А.А. Писаревым, широко известны, книга П.Ю. Львова забыта, а рукопись А.Ф. Малиновского вообще не публиковалась[346].
Начинания такого рода говорят о заметном подъеме деятельности по составлению программ, посвященных истории отечественной государственности. Это важно, ибо впоследствии такой активности никогда уже не будет. Еще более впечатляет другое – почти все комплексы тем, предложенные в начале века, публиковались. К тому же они еще обсуждались на страницах журналов и книг, чего не бывало раньше. Особый интерес к разработке программ, основанных на истории России, и вынесение их на суд общества, видимо, обусловлены специфической атмосферой «дней александровых прекрасного начала», короткой, но яркой «эпохой надежд».
Так, появлению целой группы программ способствовало официальное утверждение 22 октября 1802 года дополнительных статей устава Академии художеств. В одной из них (34-й), как известно, оговаривалась необходимость прославления «великих людей, заслуживших благодарность Отечества» и «знаменитых происшествий», имевших «влияние на благо Государства»[347]. В этой формулировке существенны два момента. Прежде всего, во главу угла ставится значимость события, а не его давность. Тем самым дается возможность обращаться не только к Средневековью, но к важнейшим этапам Нового времени. Кроме того, определение «великие люди» позволяет выйти за чисто династические пределы, за круг правителей и их близких.
Столь четко обозначенная патриотическая задача не могла остаться без ответа. Раньше других, уже в декабре 1802 года, т. е. меньше, чем через два месяца, на нее отозвался Н.М. Карамзин. Он опубликовал в «Вестнике Европы» свое письмо к NN «О случаях и характерах в Российской истории, которые могут быть предметом Художеств». Ввводя в заглавие термин «история», Карамзин подразумевает отечественную древность. Все его темы взяты из Средневековья. Причем преобладают события раннего времени: из 18 тем 17 охватывают IX–XII века и лишь одна относится к XVII столетию – программа статуи Минина. Кстати, последняя программа – единственная, посвященная одному историческому лицу. Все остальные темы рассчитаны на претворение в форме развернутых, как правило многофигурных, сцен батального плана: Олег «прибивает щит свой к Царьградским воротам», Святослав разделяет «нужду и труды с верными товарищами», он же в момент битвы бросает клич «мертвые сраму не имут».
Поединки Переславля с печенежским силачом, Мстислава с Редедей, Владимира Мономаха с воеводой Кафы представляют ту же тематику. Несколько меньше тем династического характера: призвание варягов, Ольга принимает послов древлянских, Ольга справляет тризну, сговор Ольги и Игоря, Ярослав со свитком законов и мечом и покоряющиеся ему новгородцы, Ярослав, отдающий дочь Анну французским послам в жены Генриху I. Есть темы, связанные с этапами принятия христианства, ставшего государственной религией: крещение Ольги и крещение Владимира. Склонность Карамзина-литератора к воплощению «характеров» исторических лиц, пожалуй, яснее всего сказалась в том, что в публикацию включены две темы, отражающие драму личности. Это смерть Олега от укуса змеи, выползшей из черепа оставленного им любимого коня (вспомним написанную спустя двадцать лет «Песнь о вещем Олеге» А.С. Пушкина) и попытка Рогнеды умертвить «жестокого и неблагодарного Владимира». Показательна и патетическая сентенция автора «Бедной Лизы» по этому поводу: «Кто без жалостнаго чувства может вообразить прекрасную и нещастную Рогнеду, названную от великих горестей ея трогательным именем Горислава?»[348]. Даже основание Москвы Юрием Долгоруким, казалось бы, почти официальное событие, Карамзин трактует «романтически», как говорили в его время. Он пишет: «Любовь, которая разрушила Трою, построила нашу столицу… Прекрасная Дворянина Кучки, Суздальскаго Тысяцкаго пленила Юрия…» Кучка «увез жену из Суздаля и заключился с нею в деревне своей, там, где Неглинная впадает в Москву реку. Юрий спешил освободить красавицу из заточения. Местоположение Кучкина села, украшенное любовью в глазах страстнаго Князя, отменно полюбилось ему: он жил там несколько времени, веселился, и начал строить город»[349]. Лирическая интерпретация и соотнесение с «Илиадой» явно произвели впечатление на современников: не случайно же А.А. Писарев привел эту тему в своей книге, почти процитировав Карамзина.
Вслед за публикацией Карамзина в следующем, 1803 году, появляется книга П.Ю. Львова «Храм Славы Российских Ироев…». На первый взгляд это не программа, а некий словесный памятник, увековечивающий свершения видных деятелей отечественного прошлого. Однако уже первые отзывы показывают, что программность книги была понята и одобрена читателями. Это в своей рецензии отмечает А.А. Писарев: «Он (П.Ю. Львов. – И.Р.) мысленно сооружает Храм Славы, и ставит в оном монументы, всех славных мужей России, описывает их, и в жару патриотизма поет так сказать достославныя дела Россов, изображенныя на сих памятниках». «Поэт, Живописец, Скульптор, в каждом изображении найдет несколько предметов для своего Гения»[350].
По сравнению с Карамзиным Львов вводит множество исторических лиц и расширяет охват событий, хотя и неоднократно следует за своим предшественником. Так, вновь мы встречаемся с призванием варягов, смертью Олега, тризной Ольги, ратными трудами Святослава, поединком Владимира Мономаха, законодательством Ярослава, династическим браком его дочери, а также и с подвигом Минина. Вместе с тем у Карамзина не было похода Олега на ладьях по суше к Царьграду взятия Ольгой древлянского города Искореста, выбора веры Владимиром и крещения Руси, венчания Владимира Мономаха на царство, побед Александра Невского, сражения Дмитрия Донского с Мамаем (и в частности, поединка Пересвета), казанской победы Иоанна Грозного, сражений Пожарского, правления Бориса Годунова. Включение этих и других персонажей и событий значительно увеличивает объем исторического материала, привлекаемого Львовым. К тому же, древнерусскую эпоху он продолжает историей XVIII века, словно учитывая, что дополнительные статьи устава Академии художеств, как говорилось выше, не сужают временные границы прошлого до эпохи средневековья. Новейшая история представлена у Львова чередой знаменитых людей XVIII века. Для умонастроений 1800-х годов весьма показательно, что из прошлого столетия не взят никто из правителей и правительниц. В числе «Российских ироев» той поры Львов называет политиков, военных, ученых. В его «храме» представлены Долгорукий (несомненно, Яков Федорович. – И.Р.), Суворов, Задунайский (П.А. Румянцев-Задунайский. – И.Р.), Князь Тавриды (Г.А. Потемкин-Таврический. – И.Р.) и Ломоносов. Если темы Карамзина в подавляющем большинстве рассчитаны на реализацию в виде сцены с несколькими персонажами, то Львов явно представляет себе воплощение своих предложений в форме скульптурного портрета. Сцены предполагалось использовать лишь в рельефах пьедесталов.
1804-1807 годы отмечены выступлениями в печати А.А. Писарева – блестящего офицера, отличившегося в боях против Наполеона редкостной отвагой, прекрасно гуманитарно-образованного, сотрудничавшего в журнале «Северный вестник», ставшего членом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Для русского искусства особенно важен его капитальный труд «Предметы для художников, избранные из Российской Истории, Славенскаго Баснословия и из всех русских сочинений в стихах и в прозе». Уже из названия явствует небывалая ранее широта охвата материала: помимо истории, темы основаны на фольклоре и литературе. Нас, естественно, больше интересует привлекаемый Писаревым материал по истории. Автор традиционно начинает со смерти Гостомысла и призвания варягов, берет все из Средневековья, а из Нового времени – лишь деяния Петра I, хотя название главы обещает период до 1762 года, до воцарения Екатерины П.
Впечатляет даже не обширность избранной эпохи – П.Ю. Львов обращался помимо Средневековья не только к первой четверти XVIII века, как Писарев, но ко всему столетию, – а исключительная подробность разработки и подачи исторической тематики. Важные события прошлого нашей страны, представленные в программах его предшественников одним главенствующим эпизодом, получают в книге Писарева своеобразную «раскадровку». Например, с Владимиром I связаны не только выборы вер и его крещение, но и бракосочетание с «Греческою Царевною Анною», «крещение всего Киевскаго народа в 988 году в реке Почайной» и угощение народа. Помимо того, Писарев вводит множество новых лиц – правителей, воинов, вельмож, духовных владык. Так, наряду с «Рюриковичами» появляются славянские князья, в частности основатели Киева – Кий, Щек, Хорив и их сестра Лыбедь. Всех князей, о которых сказано в книге, здесь трудно перечислить: Ярополк, Володарь и Василек Ростиславичи, Мстислав Новгородский, Юрий Данилович, Михаил II, Роман Мстиславич, Андрей Юрьевич, и многие другие лица, ранее не встречавшиеся в программах, посвященных отечественной государственности. Немало новых тем связано с подвигами богатырей и воинов, например, таких, как Добрыня, тысяцкий Путята, Рахдей Удалой, Демьян Куденович. Целый цикл «Покорение Сибири» повествует о Ермаке. Отражены в тематике и патриарх Никон, автор упоминает также бояр Романова-Юрьева, Морозова, Матвеева, Ртищева. Писарев пишет о них: «Вот образцы славных мужей России… Какой Художник, благоговея пред ними, не пожелает своим искусством одушевить их лица на холсте или в мраморе»[351].
У Писарева появляются целые тематические разделы, посвященные освободительной борьбе. Если ранее сопротивление владычеству татар было представлено одним эпизодом Куликовской битвы, то у Писарева об этом рассказывает хронологически построенная система тем, открывающаяся борьбой с Батыем. Она включает и отказ русских князей подчиниться завоевателю («если нас не будет, то и все ваше будет»), и несогласие черниговской княжны Церны выйти замуж за Батыя, и подвиг боярина Евпатия Коловрата под Козельском, и единоборство с татарами «духовного сана человека, именем Патрикий» из города Владимира. Борьба с игом, связанная с именем Дмитрия Донского, раскрыта в программах пяти картин: прощание с супругой, благословение Сергия Радонежского, участие в битве князя, одетого в чужие доспехи, и весть о победе, которую ему, раненому, сообщают соратники, нашедшие его на поле брани. Пятая программа цикла посвящена встречавшемуся ранее поединку Пересвета с Челубеем.
Очень широко развернута тематика освобождения Руси от польско-литовской интервенции. Группу этих программ Писарев предваряет своеобразным, столь характерным для литературы начала XIX века обращением к читателю, одновременно гордым и «чувствительным»: «…Прейдем все дни плача и стона России, а обратимся к Спасителям Отечества»[352]. Три темы здесь связаны с трагической судьбой и стойкостью патриарха Гермогена, не покорившегося захватчикам. Пожарскому посвящены три темы, Минину – две, а кроме того, этому периоду отданы еще тринадцать тем. Они охватывают обширный круг исторических лиц, среди которых дьяк Тимофей Осипов, воевода Масальский, протопоп Аммос, Михаил Федорович Романов, его мать Марфа Ивановна и отец (патриарх Филарет).
Более подробно, чем у П.Ю. Львова, даны Писаревым события времени Ивана IV Грозного. Причем автор скромно опускает все трагические моменты, сосредоточиваясь лишь на победах. Он не без апологетических интонаций пишет: «История с большим тщанием сохранила для потомства славнейшие подвиги Иоанно-вы: покорение Казани, Астрахани, Лифляндских, Литовских городов, подданство буйных Горских народов, пребудут вечными памятниками славы»[353].
И уж совсем исключительна по детальности изложения программа тем, посвященных Петру I. Это ощутимо даже в объеме: она занимает более чем девяносто страниц книги[354]. Эпизод за эпизодом из жизни Петра Писарев предлагает художникам для воплощения в произведениях: мятежи и баталии, покушения на жизнь царя и его воинские победы, заграничные путешествия, годы учения, государственные дела, династические заботы и многое другое, что «выбирается» из истории.
Несомненно, что и диапазон тематики, содержащейся в книге, и упоминание Писаревым не встречавшихся ранее имен, и явное предпочтение, отдаваемое комплексам тем патриотического звучания, – все это обусловлено особенностями эпохи, среды, в которой вращался автор, и тем, что уже было сделано его предшественниками.
Если программы Н.М. Карамзина в большинстве своем предполагают воплощение в виде сцен, а программы П.Ю. Львова – в виде портретов, то Писарев в своей книге равно привержен и той и другой форме. Описания облика персонажей даны как бы «в цвете». Они детальны, порой остро характерны. При этом автор ссылается и на источник сведений – «Историю Российскую» В.И. Татищева. Вот что сказано у Писарева, например, о Владимире Мономахе: «Прекрасен был лицем, имел большие глаза, волосы немного рыжеватые кудрявые, лоб открытый и больший, роста был среднего, крепок телом и чрезвычайно силен, на войнах был храбр и хитр». Привлекателен словесный портрет Дмитрия Донского: «…был роста большаго плечист, волоса имел черные, взор быстрый мужественный…» А о Юрии Долгоруком говорится следующее: «…был роста немалого, толстый, лицем белый, глаза не велики, лоб больший, нос долгий изкривленный, борода малая, великий любитель жен, сладких пищ и пития»[355].
Необычен подход Писарева и к изложению программ, рассчитанных на воплощение в форме сцен. Здесь в большинстве случаев он предваряет программу рассказом о предыстории события. Приведем лишь один пример. Он, кстати, показывает и то, как Писарев осваивает текст Н.М. Карамзина. Писарев сообщает: «К сему же второму периоду (1055-1534 гг. – И.Р.) принадлежит Основание Столичнаго города Москвы в 1147 году Великим Князем Юрием Владимировичем, прозванным Долгоруким». Далее говорится, что село «Суздальской Тысяцкого Кучки» при впадении Неглинной в Москву-реку понравилось великому князю своим местоположением. «Он жил здесь, – пишет автор, – несколько времени как нежный пламенный любовник, и для воспоминовения счастливых дней своих – положил намерение построить город – Любовь, разрушившая крепкия стены Илиона, построила нашу столицу. На сей случай можно написать историческую картину»[356]. Заметим, что здесь Писарев детализирует не только вид искусства (живопись), но и разновидность – «историческая картина». Далее излагается программа: на месте слияния рек Москвы, Неглинной и Яузы великий князь Юрий Владимирович с сыном Андреем, с удельными князьями Святославом Ольговичем, Владимиром Святославичем, с боярами, ратными людьми, со священнослужителями «по обыкновенному обряду закладывают город». «Величественный орел ширяется над этим местом. Первый священнослужитель, воздев руки к небу, кажется гласит: Се знамение славы града сего. Вдали рощи, луга, терема Боярского дома»[357].
Писарев в своей книге предлагает художникам почти двести программ. Это гораздо больше, чем было у Карамзина и Львова, и сопоставимо только с серией из 235 программ на темы древнерусской истории, разработанных Екатериной II для медалей в 1783-1784 годах[358]. Такое обилие позволяет Писареву достаточно подробно проследить историю Древней Руси – события государственной жизни, деяния правителей, эпизоды с участием знаменитых людей прошлого.
Для рассмотрения тематики, связанной с историей российской государственности (выбранный нами аспект), раздел книги Писарева, посвященный «славенскаму древнему баснословию», практически почти ничего не дает[359]. Программы же, основанные на литературных произведениях – «театральных происшествиях» (ч. II, отд. I), «эпических поэмах» и «прочих стихотворениях» (ч. II, отд. II), «прозаических сочинениях» (ч. II, отд. II), – отмечены заметным налетом вторичности, иллюстративности. Пожалуй, самое интересное то, что Писарев рекомендует в качестве источника тематики изданное незадолго перед тем «Слово о Полку Игореве»[360].
Документ, о котором сейчас пойдет речь, выделяется в ряду рассмотренных работ начала XIX века. Тридцать лет назад нам посчастливилось обнаружить его в отделе рукописей Государственной публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (РНБ, Петербург). В ходе поисков неоценимой оказалась помощь известного историка русской архитектуры Е.А. Белецкой. Найденный текст озаглавлен: «Программы для Наружных Барилиефов, Статуй и Бюстов к воздвигаемому в Кремле зданию Мастерской – Оружейной Палаты, сочиненныя Почетным оной палаты Членом Алексеем Малиновским 1808-го Года»[361].
Несколько слов об авторе документа. Алексей Федорович Малиновский (1762-1840) – выдающийся археограф конца XVIII – первой половины XIX века, хранитель и знаток памятников древнерусской литературы. Малиновский был сначала сотрудником, а затем управляющим Московским архивом Коллегии иностранных дел, пожалуй, самым богатым хранилищем древних отечественных рукописей. Вместе с Н.Н. Бантыш-Каменским (отцом), он в молодости примыкал к кружку Н.Н. Новикова. Позже, тоже с Н.Н. Бантыш-Каменским Малиновский, как известно, был «соиздателем» А.И. Мусина-Пушкина в публикации «Слова о Полку Игореве» и участвовал в переводе «Слова…».
В чем же неординарность находки? Прежде всего рукописные программы XVIII – начала XIX века (кроме сочиненных в Академии художеств) в большинстве своем не дошли до наших дней.
Помимо того, если программы Карамзина и Писарева не имели конкретного «адреса», а предназначались всем художникам, если П.Ю. Львову приходилось мысленно возводить храм для предлагаемых им скульптур, то здесь иное положение. Ко времени создания программы уже был утвержден проект архитектора И.В. Еготова и два года велось строительство в Кремле здания Оружейной палаты. В 1809 году, спустя год после создания программы Малиновского, стало известно, что исполнение пластического убранства поручено Г.Т. Замараеву как сказано в документах, «искуснейшему в Москве лепщику и Академии художнику»[362]. Значит, Малиновский делал программу для украшения реально существующего здания, постройка которого началась в 1806 году и уже завершалась (полное окончание строительства и отделки относится к 1812 году). С такой ситуацией мы еще не встречались.
Сооруженное И.В. Еготовым здание располагалось напротив Никольских ворот и замыкало площадь, две другие стороны которой образовывали Арсенал и Сенат. В 1838 году оно было отдано под казармы и перестроено, а в 1960-х годах – снесено. (Современное здание Оружейной палаты возведено на другом месте по проекту К.А. Тона в 1844-1851 гг.)
Необычно само назначение еготовского здания: если в 1806 году его называли «вновь прожектированной галереей для помещения оружейных вещей», то в 1808-1809 годы именуют «Российским музеем». Из хранилища царских сокровищ и реликвий Оружейная палата превращалась в музей, а по сути дела, в первый русский исторический музей (разумеется, в специфическом претворении, свойственном той эпохе). Общепризнанный патриотический подъем в России начала XIX века делает легко объяснимым и само это начинание, и то, что оно осуществлялось в древней столице страны, в стенах ее святыни – в Кремле.
Таким образом, программа Малиновского отражает важные по понятиям той эпохи этапы становления российской государственности и показывает главных действующих лиц. В этом смысле она, несомненно, относится к кругу рассматриваемой здесь тематики. В программе три раздела: «барельефы», «статуи» и «бюсты». Первый из них посвящен событиям, два других – историческим персонажам, что полностью соответствует принципам, изложенным в уже упоминавшихся «Дополнениях…» к уставу Академии художеств.
Раздел «барельефы» хронологически охватывает древнерусскую эпоху и XVIII века, так, как было у П.Ю. Львова и А.А. Писарева. Большинство программ здесь посвящено приращению новых областей, иначе говоря, территориальному формированию российского государства. При этом три темы уже встречались у предшественников Малиновского: «покорение» царств Казанского, Астраханского и Сибирского. Количественно преобладают все же не привлекавшиеся ранее темы, основанные на событиях XVIII и первых лет XIX века, словно сформулированные «на злобу дня». Это связанные с именем Александра I «присоединение к России Грузинского Царства и образование онаго Императором Всероссийским» и «Покорение Великаго княжества Финляндскаго». Остальные из этих тем относятся к царствованиям Петра I и Екатерины II: «покорение» Лифляндии, Эстляндии и Карелии, Белоруссии, великого княжества Литовского и герцогства Курляндского, царства Таврического. Ощутимая в таком подборе событий гордость за военные успехи явственно окрашена имперскими амбициями. От подобной направленности тематики барельефов несколько отступают лишь две программы этого раздела, повествующие одна – о принятии христианства («испытание вер» Владимиром) и другая – об обретении символов царской власти.
«Событийность» раздела барельефов естественно предполагала обращение к форме «сцен». Малиновский использует несколько их разновидностей. В древнерусской части преобладают, условно говоря, «поднесение» и «баталия». В них обоих основу составляют действия исторических лиц. В части, отданной XVIII веку, господствуют, сочетаясь между собой, аллегория, символика, эмблематика. Так случилось, видимо, потому, что древний период позволял использовать приемы исторической изобразительности, уже освоенные русской скульптурой, а события государственного значения, относящиеся к XVIII веку, воплощались в пластике почти исключительно средствами аллегории, символа, эмблемы. И последнее замечание по разделу барельефа – там даны лишь описания того, что должно быть изображено, а исторический комментарий отсутствует.
Разделы программ статуй и бюстов обладают определенной спецификой. Прежде всего только Я.Ф. Долгорукий представляет здесь XVIII век, остальные персонажи относятся к эпохе Средневековья. Кроме того, Малиновский не включает сюда ни одного из великих князей, царей, императоров. Из правителей есть лишь Кий и Олег, но первый по преданию был простым славянским князем, а второго Малиновский представляет читателю-художнику, как «блюстителя Российского престола в продолжение малолетства Игоря». В отличие от раздела «Барельефы» в разделах «Статуи» и «Бюсты» программы включают пояснение того, чем знаменит предлагаемый персонаж. Существенную особенность раздела статуй составляет введение в программы описаний внешности и одежды – своего рода словесный портрет изображаемого. Вспомним, что то же было и у А.А. Писарева. Таких «портретов» Малиновский не дает лишь Кию и Претичу (в разделе «Статуи») и всем, кому посвящены бюсты. Вообще деление персонажей на тех, кто достоин статуй, и тех, для кого «достаточно» бюстов, четко выражает оценку Малиновским вклада и историю русской государственности привлекаемых им деятелей. «Табель о рангах» разновидностей скульптуры несколько прямолинейно используется автором для расстановки «по ранжиру» исторических личностей.
Новации в тематике, заметные в программах барельефов, еще ощутимее в разделах «Статуи» и «Бюсты». В принципе, продолжая традицию А.А. Писарева, Малиновский стремится ввести не привлекавшие раньше внимания имена, не менее славные, чем те, что вошли в тематический обиход. При этом Малиновский отдает предпочтение личностям ярким, оставшимся в памяти потомков благодаря собственным достоинствам, а не высокому положению (отметим здесь существенное отличие от программ барельефов, не лишенных налета официальности).
Программу статуй открывают Боян и Кий. Выбор первого из них кажется совершенно естественным для Малиновского – «соиздателя» и переводчика «Слова». Обращение к полулегендарной фигуре Кия, думается, тоже весьма показательно. Ведь этот славянский, «доваряжский» князь являлся, ко всему прочему, основателем Киева. Такой персонаж в начале XIX века в Москве, преемнице Киева, в Кремле, в здании исторического «Россииского музея» должен был восприниматься, наряду с Бояном, как олицетворение начальной славной поры Отечества. Возможен и еще один нюанс. Помещая в раздел статуй и Кия и Олега, Малиновский словно уравнивает славянина и варяга. Не исключено, что в этом подспудно отражается определенное противостояние автора принятой тогда норманской теории зарождения русской государственности.
Предложенные Малиновским в разделе «Статуи» Черниговский воевода Претич и боярин Александр Попович представляют тип храброго военачальника, сыгравшего существенную роль в защите от врагов того или иного князя. Автор поясняет, что Претич спас княгиню Ольгу, а Попович – князя Владимира и его столицу. Теми же заслугами, но позднее и при иных обстоятельствах отмечены князья Холмский, Серебряный Скопин-Шуйский и боярин Хабар-Симский. Все эти имена из раздела «Бюсты» не упоминались в программах, составленных предшественниками Малиновского. Из крупных исторических деятелей он впервые в жанре программы обращается к Богдану Хмельницкому (в разделе «Статуи»). Среди тех, кого надлежало отобразить в бюстах, никогда раньше не встречались в программах Аврамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря, один из героев борьбы с поляками, и боярин «Ордын-Нащокин» – «сберегатель» Царственной Большой печати и «Государственных Великих посольских дел» (т. е. давний предшественник Малиновского в дипломатическом архиве).
Заметим, что почти все вновь предложенные персонажи относятся, как сказали бы ныне, к «среднему звену»: не верхушка и не низы. В этой специфической социальной ориентации можно видеть и отзвуки идей нового устава Академии художеств, и определенный отголосок «фронды» Москвы, «порфироносной вдовы», по выражению А.С. Пушкина.
По ходу изложения мы нет-нет да и упоминали о традиционности или новизне рассматриваемых тем, апеллируя при этом к работам начала XIX века. Это естественно, ибо они по времени близки друг другу и не могли не быть взаимосвязанными. Вместе с тем известно, что практика составления программ, посвященных русской государственности (преимущественно периода Средневековья), восходит к 60-м годам XVIII века. В январе 1764 года М.В. Ломоносов заканчивает свои «Идеи для живописных картин из Российской истории», а с 1766 по 1773 год Академия художеств неизменно задает своим выпускникам программы, основанные на материале ранних этапов истории Руси[363]. Затем интерес мастеров Академии к отечественной древности снова возникает на рубеже веков, непосредственно предшествуя программам Н.М. Карамзина.
Имея в виду эту ретроспективу практики создания программ, посмотрим, что традиционно и что ново в предложениях Малиновского. Оказывается, что свыше половины тем (16 из 29) автор вводит впервые. Популярность остальных тринадцати неодинакова. Большинство их встречается до Малиновского единожды у какого-либо одного автора. Например «Покорение Сибири» и «Артамон Матвеев» есть у А.А. Писарева, «Яков Долгорукий» у П.Ю. Львова. «Покорение Казани» до Малиновского использовано дважды (Академия художеств и Писарев). Каждая из четырех тем («Испытание вер Владимиром», «Олег угрызен от змея», «Пожарский» и «Пересвет») привлекала внимание трех предшественников Малиновского, а тема подвига Минина – шести (М.В. Ломоносова, Н.М. Карамзина, В.В. Попугаева, П.Ю. Львова, И.П. Мартоса, А.А. Писарева). Заметим кстати, что до сих пор первым, кто выдвинул идею памятника Козьме Минину, считается поэт В.В. Попугаев (1803), между тем как она принадлежит М.В. Ломоносову и относится к 1764 году.
Если, не ограничиваясь работой Малиновского, сравнить между собой состав тем, предложенных М.В. Ломоносовым, Академией художеств, Н.М. Карамзиным, П.Ю. Львовым и А.А. Писаревым, откроется весьма любопытная картина. Из 25 тем М.В. Ломоносова лишь семь не использовались в последующих трудах. Из десяти тем Академии только две оказались забытыми – достаточно высокая степень «сохранности». В числе 18 тем Н.М. Карамзина девять (т. е. половина) уже встречались у М.В. Ломоносова и в академических заданиях. Это тем более интригует, что выступления Ломоносова и Карамзина разделяет сорок лет, а текст Ломоносова не публиковался в XVIII – начале XIX века. Значит, существовала некая устойчивая устная традиция, судить о которой мы можем по таким косвенным свидетельствам. Другую половину тем (9 из 18) Н.М. Карамзин вводит впервые. Из этих новых тем лишь две канули в небытие, а большинство – семь тем – подхвачено П.Ю. Львовым и А.А. Писаревым. Словом, преемственность очевидна. Причем самым «бережливым» наследником оказался А.А. Писарев. Он взял более половины ломоносовских тем, все темы Академии художеств 1766-1773 годов, все, кроме одной, карамзинские темы и многие темы П.Ю. Львова. Это делает книгу А.А. Писарева своеобразным итогом разработки предложений из области отечественной истории, относящихся к 1764-1807 годам. Интересен и вопрос о степени популярности тем. Наиболее часто в привлекаемых источниках встречаются три ломоносовские темы («Горислава-Рогнеда», «Мономахово единоборство», «Козьма Минин») и четыре академические темы («Призвание варягов», «Олег заключает мир», «Крещение Ольги», «Крещение Владимира»). Все они, кроме одной, связаны с начальной эпохой русской государственности, овеянной ореолом легенд. Единственная тема, относящаяся к гораздо более позднему времени, вдохновлена благородным подвигом Минина – событием, сохранявшим притягательность с середины XVIII по начало XIX века и давшим России знаменитый мартосовский памятник.