Остальное вы знаете из заголовков. Широкая поступь истории сменяется легкой рысью текущих событий и гвалтом новостных репортажей. Как сказал один из героев сериала «Западное крыло»: «Это не история – это телевидение» (он имел в виду курс, посвященный Карибскому кризису, но с тем же успехом мог бы говорить и о Культурной революции). Фотографии, новостные ленты и блоги, обновляющиеся в режиме реального времени, нередко заслоняют собой взвешенные суждения, а личные воспоминания очевидцев одновременно подтверждают и искажают достоверность произошедшего. Науке, привыкшей выведывать секреты у молчаливого прошлого, приходится приспосабливаться к критике крикливого настоящего. Историк становится летописцем и журналистом.

Великий историк Сыма Цянь, составивший первую грандиозную историю Китая, писал о династиях, существовавших на заре времен. Его преемник Бань Гу писал о единственной империи Хань (добавив к ней непонятого современниками Ван Мана). Преемники Бань Гу обычно занимались только одним царствованием, используя для этого ежегодные достоверные отчеты шилу, основанные на выдержках из ежедневных календарей, подготовленных придворными писцами. Чтобы распространить записи прошлого до линии настоящего, нужно не просто уметь растягивать время, но и владеть всей гаммой этих приемов и методов. Автор этих строк не может похвастаться подобной виртуозностью. Слегка изменив метафору, скажу, что рассказ о глубокой синей воде лучше закончить, не доходя до белых прибрежных бурунов, отделяющих историю от современности, удаленное от хорошо знакомого. Наше судно стоит на якоре за отмелью и может предложить лишь пару баркасов, которые доставят читателя на берег.

Китай при Мао изменился до неузнаваемости. Разнообразие сменилось единообразием, неравенство – равенством, хаос – порядком, раздробленность – единством. Политизация и мобилизация «черноголовых простолюдинов» породили беспрецедентное искреннее участие населения в возрождении страны. Руководствуясь не Небесным мандатом, а волей народа, точнее, его пролетарской части, Коммунистическая партия развернула политику всестороннего восстановления Китая. Землю вернули земледельцам, предприятия – государству, власть – людям. Через год после провозглашения Народной Республики большинство землевладельцев были изгнаны, около миллиона убиты, и примерно 40 % обрабатываемых земель перераспределены. Промышленность и инфраструктура переходили в собственность государства, инфляцию удалось взять под контроль с помощью национализированной банковской системы. Были возвращены Тибет, Синьцзян и Внутренняя Монголия, а северо-восток (бывшая Маньчжурия) заново интегрирован в состав государства.

Тайвань вполне мог последовать этому примеру, если бы не Корейская война в 1950–1953 г. В конце Второй мировой войны Корея разделилась, подобно Германии, по линии фактической оккупации советскими и американскими войсками. Разделение было трагедией для Кореи, и во имя ее воссоединения в июне 1950 г. войска Севера вторглись на Юг. Силы ООН, в основном американские, пришли на помощь Южной Корее, вслед за этим «добровольцы» Народно-освободительной армии Китая, численностью, вероятно, около миллиона, пришли на помощь коммунистической Северной Корее. Пока Пекин вкладывал военные ресурсы в корейский кризис, военные корабли США заняли позиции в Тайваньском проливе, а дипломатия США встала на сторону националистической республики Чан Кайши. Шансы на немедленное присоединение Тайваня к материковому Китаю испарились. Когда после долгой патовой ситуации Корея снова разделилась по той же линии, идеологический «бамбуковый занавес» между коммунистическим и капиталистическим блоками протянулся от линии прекращения огня в Корее через Китайское море в Тайваньский пролив и в другую демилитаризованную зону, неизбежно рассекая Вьетнам на две части.

Взятая в кольцо на востоке и на юге, КПК искала поддержки на севере и западе. Советский Союз по-прежнему служил Китаю идейным вдохновителем, оказывал международную поддержку, предоставлял техническую, военную и финансовую помощь. 1950-е годы были великим десятилетием советско-китайской дружбы, начавшейся в декабре 1949 г. с приезда самого Мао в СССР (это была первая из двух его поездок за пределы Китая) и его контактов со Сталиным. Это было время авторитарной революции в КПК, погромов, чисток и культа личности Мао. В 1953 г. он призвал китайцев с распростертыми объятиями принять «в масштабах всей страны широкий опыт Советского Союза»[841]. Этот опыт включал в себя все, от приобретения ядерной бомбы (технология была обещана, но так и не передана, и Китай пошел вперед своим путем[842]) до преобразования Народно-освободительной армии в регулярную армию, подготовки политических кадров, развития тяжелой промышленности, обустройства этнических меньшинств, отправки советских технических специалистов в Китай и обучения китайских студентов в СССР, не говоря уже о разработке новой системы алфавитной транслитерации китайских иероглифов, из которой зародился пиньинь.

Пожалуй, самые основательные изменения произошли в сельской местности. Там созданные на первом этапе в целом довольно бестолковые крестьянские владения постепенно заменяли новыми формами сельскохозяйственного производства в соответствии с принципами марксизма и практикой Советского Союза. Освобожденные от различных форм аренды и денежной зависимости земледельцы сначала были организованы в кооперативы, в которых ресурсы (инструменты, тягловые животные и т. д.) находились в общем пользовании, затем в более крупные коллективы, в которых большую часть земель также обрабатывали сообща, и, наконец, в конце 1950-х гг. в обширные коммуны, где команды рабочих жили и трудились как один, поддерживая полубоевой дух, построенный на общем питании, идеологической обработке и производственных целях. Урожаи повысились[843], и государство использовало излишки для закупки советской техники и нефти. Аналогичная коммунизация происходила и в городах. Там, как и в сельской местности, рабочие группы и соседские комитеты обеспечивали соблюдение порядка и выполняли почти те же обязанности, что и группы баоцзя раньше, но вдобавок должны были успевать за часто меняющейся риторикой партии и поддерживать ее агрессивные кампании.

Это были годы яростных разоблачений, но вместе с тем и потрясающих достижений. За обеспечение всеобщего школьного образования, здравоохранения, жилья и занятости для обоих полов населения, численностью приближавшегося к миллиарду, систему не раз вполне справедливо хвалили, и при всех ее ошибках он, несомненно, была прогрессивной. Реформы, такие как новый закон о семье, положивший конец практике браков по сговору, упрощали развод и гарантировали имущественные права жен и дочерей, помогали людям примириться с потерей других прав, касавшихся вероисповедания, самовыражения и свободы передвижения. Нормирование топлива и продуктов питания и чрезмерная регламентация компенсировались социальными выгодами – снижением детской смертности и увеличением средней продолжительности жизни.

Даже интеллектуалы, не все из которых подверглись различным формам перевоспитания, казалось, были вполне готовы принять режим, когда в 1957 г. его отношение к конструктивному инакомыслию как будто смягчилось. В Советском Союзе перед этим была проведена переоценка железной политики тогда уже покойного Сталина[844], и более гибкий Никита Хрущев заговорил о необходимости оставить революционную конфронтацию и перейти к мирному сосуществованию со «свободным миром». В Китае начали хвалить сознательных обличителей и поощрять конструктивную критику. Сто цветов приглашали расцвести на лугу культуры, сто школ мысли – соревноваться в области науки («Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ!»). Как ни странно, во главе этой кампании стоял сам Мао, главный противник ревизионизма. В ретроспективе выяснилось, что эту кампанию, так же как Культурную революцию десять лет спустя, он запустил скорее для того, чтобы дискредитировать противников и уклониться от ответственности за текущие неудачи, чем для того, чтобы выудить у неосторожных признание в контрреволюционных настроениях. Но в то время оба этих объяснения казались надуманными. Ему поверили на слово, и несколько волнующих недель весной 1957 г. ученые, студенты и писатели высказывались против коррупции и несостоятельности власти, а Пекинская «стена демократии» транслировала еще более скандальные либеральные идеи[845]. Через месяц все внезапно закончилось. Мао отказался от собственных слов, и к делу приступили сторонники жесткой линии партии. Триста тысяч интеллектуалов, среди которых были самые яркие и способные деятели Китая, подверглись репрессиям: за ними охотились, их осуждали за правые настроения, ссылали в глушь и доводили до самоубийства.

Дальше ситуация только ухудшилась. Едва успели увянуть «сто цветов», как Мао объявил о начале «Большого скачка». Чтобы оживить слабеющее сельскохозяйственное производство, уменьшить зависимость от постепенно сворачивающего свою поддержку Советского Союза и вдохнуть новую жизнь в революцию, объявив ее непрерывным и безостановочным процессом, коллективы укрупнили в коммуны, и множество рабочих бригад отправили на выполнение обширных новых задач: мелиорацию земель, ирригацию, дорожное строительство, разведку полезных ископаемых. Индивидуальные земельные наделы – заветный результат первого перераспределения земель и все, что оставалось на тот момент от частного сектора, – были отменены. Женщины обнаружили, что благодаря эмансипации на их плечах теперь лежит львиная доля земледельческих работ. Их мужья, согнанные на гражданское строительство, оглушенные пропагандой из громкоговорителей и живущие по строгому, как в армии, режиму, имели не больше личной свободы и времени для отдыха, чем подневольные работники прошлого. По ночам на задних дворах разгорались импровизированные доменные печи – бригады соревновались друг с другом, стараясь выполнить нереалистичные планы по производству стали, удручающее качество которой в любом случае делало ее почти бесполезной.

Тем не менее в печати регулярно появлялись сообщения о впечатляющих результатах. Значительно возросли показатели сельскохозяйственного производства, вслед за ними увеличились государственные закупки продовольствия, и казалось, вскоре должна наступить настоящая утопия. Однако в большинстве своем показатели были фиктивными. На самом деле производство падало, а многочисленные неудачи просто замалчивались. Расширение закупок привело к ухудшению общей ситуации, оставив недостаточно зерна для местного потребления и уничтожив излишки, предназначенные для чрезвычайных ситуаций. В результате разразился голод, по размаху соизмеримый с колоссальной численностью населения. И поскольку о нем тоже практически не сообщали, меры по его устранению не были приняты. В 1958–1962 гг. Мао и другие руководители КПК стали причиной трагедии, вина за которую, в отличие от голода прежних времен, лежала на государстве и облегчить последствия которой они вполне могли благодаря значительно продвинувшемуся развитию транспорта. Но фанатизм коммунистических кадров и страх перед репрессиями, которые могли последовать за любыми отрицательными сообщениями, привели к полному бездействию властей. Пострадали провинции от Ганьсу до Гуанси. Статистические данные о численности населения за этот период (возможно, не самый надежный источник) показывают ужасающую цифру – двадцать-тридцать миллионов «лишних» смертей, предположительно связанных с голодом. Вероятно, это было худшее из подобных бедствий в истории Китая. И, вероятно, оно также было последним – ничего даже отдаленно похожего в следующие пять десятилетий не происходило.

Коммуны быстро расформировали на коллективные хозяйства и рабочие группы, восстановив личные земельные участки[846]. Но катастрофические последствия «Большого скачка» еще не изгладились окончательно, когда в 1960 г. ухудшение отношений с Советским Союзом привело к отъезду из страны всех советских специалистов, положило конец советско-китайскому союзу и оставило КНР в изоляции на мировой арене. Разумеется, это только обострило паранойю Пекина. Стратегические отрасли и объекты были перенесены с побережья в глубь страны для защиты от «империалистических» (то есть американских) агрессоров. Совершенно ненужная ссора была затеяна с Индией, где в 1959 г. нашел убежище Далай-лама XIV. В 1955 г. на Бандунгской конференции Чжоу Эньлай и Джавахарлал Неру торжественно объявили о дружбе и взаимном нейтралитете своих стран. Шесть лет спустя они оказались в состоянии войны. Индийская приверженность в отношении гималайской границы, представлявшей собой, по мнению Пекина, побочный продукт неравноправных договоров XIX века, привела к вторжению Народно-освободительной армии Китая через высокие перевалы восточнее Бутана. Индия в этом конфликте пострадала сильнее, но после того, как Москва встала на сторону Дели, Китай оказался в полном одиночестве.

Мао Цзэдун, которому было уже за шестьдесят, выбрал этот момент, чтобы осуществить еще одно великое исчезновение. Признав свою ответственность за неудачи «Большого скачка» (по его словам, каждый революционер должен иметь право хотя бы на одну ошибку), он оставил Чжоу Эньлая, Лю Шаоци, Дэн Сяопина и других разбираться с беспорядком. Они решили вернуться к умеренной коллективизации, изгнать коррумпированные кадры, на чьей совести лежала фальсификация производственных показателей, и продолжать марксистско-ленинскую линию классовой борьбы и диктатуры пролетариата, представленного партией. Председатель поддержал их, однако его больше беспокоило свержение Хрущева. «В 1956 г. Мао опасался, что его, как Сталина, могут осудить после смерти. В 1964 г. у него появился повод задуматься о том, что его, как Хрущева, могут свернуть и до смерти»[847]. Очевидную опасность в этом смысле представлял Лю Шаоци, строгий коммунист и способный идеолог. И, вероятно, (насколько можно утверждать на основании имеющихся в настоящий момент данных), именно необходимость избавиться от потенциального конкурента в лице Лю Шаоци, очистить партию от ревизионистской заразы, посеянной московскими «сторонниками капиталистического пути», и навсегда сохранить уникальные маоистские качества китайской революции (неустанная борьба, автократическое руководство, дерзкое поведение на международной арене) в 1965 году побудила Мао сделать первые шаги к «Великой пролетарской культурной революции».

Культурная революция, вспыхнувшая в 1966–1968 гг. и продолжавшая дымиться до смерти Мао в 1976 г., обернулась еще более неожиданными последствиями, чем движение «ста цветов» или «большой скачок». Сейчас, по прошествии сорока лет, уже можно утверждать, что вместо грандиозного взрыва, который сделал бы маоизм неотъемлемой чертой политического ландшафта на все времена, она породила тот самый ревизионистский откат, который должна была предотвратить. Ее агрессия истощила и ограничила возможности целого поколения, ее противоречия породили доктринальный цинизм, ее беззаконие говорило о необходимости более твердого, пусть и менее колоритного правительства. И, в конце концов, ее обличение привело к национальному очищению, открывшему путь к эпохе порядка, подобной которой не было с XVIII века. Следом пришли относительный покой, сенсационный экономический рост, процветание и всемирное признание. «Последняя революция» Мао по счастливой случайности дискредитировала сам маоизм.

Тем не менее идея, что для «взлета» Китаю нужно всего лишь отречься от своих революций, слишком упрощает ситуацию. Без идеологического пуританства и поддержки со стороны Советского Союза в послевоенные годы Китай в его целостности, возможно, не выжил бы. Без аграрных, социальных, инфраструктурных и промышленных достижений революционной эпохи иностранные инвестиции ничего не изменили бы. Разумеется, не следует считать, будто несколько десятков лет потрясающих достижений способны перевернуть с ног на голову всю историю Китая. Любой успех в любые времена – при Хань, Тан, Мин или Цин – всегда нес в себе семена собственного разрушения. Между тем республики, как и империи, уже проявили настораживающую тенденцию к цикличности.

К началу XXI века в стране накопилось достаточно серьезных проблем, чтобы обеспечить ей громкие заголовки почти во всей иностранной прессе (кроме разве что финансовых изданий). Политика «одна семья – один ребенок», начатая в эпоху Мао, но ставшая обязательной только в 1980-х гг., безусловно, законсервировала рост населения. Но она грозила подорвать традиционные социальные модели, усугубить этническую напряженность (национальные меньшинства пользовались в этом отношении определенными льготами) и создать огромную нагрузку на экономику, обременив ее растущим количеством зависимых стариков и снижающимся количеством трудоспособной молодежи.

У экономического роста тоже нашлись свои недостатки. Разница доходов в стремительно растущих городах напоминает об условиях XIX века[848], а пренебрежение сельским хозяйством почти везде, кроме самых доступных областей, остается в основном незамеченным. Более широко освещаются вошедшие в моду проблемы окружающей среды. Уровень выброса углекислого газа в Китае самый высокий в мире, вредные испарения окутывают целые города, а промышленные стоки отравляют воду, еще текущую в заваленных отходами руслах. «Мастерская мира» пропитана опасными токсинами. По данным Всемирного банка, полмиллиона китайцев в год страдают от воздействия загрязнений. Воды Янцзы, в которой Мао купался на пике Культурной революции, теперь вполне могли бы убить его, как уже убили множество речной фауны. Выше по течению постройка мощной плотины «Три ущелья», как и множество других крупных гидроэлектрических проектов, несет в себе угрозу катаклизма. Возможно, голод остался в прошлом, но призрак других бедствий – тектонических, климатических, биологических и техногенных, – все еще стоит над страной.

Кроме того, есть вопрос ответственности. Готовый капитализм, обещающий повышение уровня жизни и изобилие материальных ценностей, пока остается новинкой. Но модные бытовые приборы, стильная одежда, сверкающие небоскребы, питательная быстрая еда и все остальные пьянящие признаки изобилия гораздо больше дразнят ложными надеждами, чем удовлетворяют людей. С упрямой настойчивостью звучат требования социальной справедливости, гражданских прав, правовой защиты и политического представительства. Эти призывы взорвали студенческие городки и выплеснулись на улицы в конце 1970-х гг., а затем снова в конце 1980-х гг. Тогда кульминацией событий стала ужасная бойня на площади Тяньаньмэнь. Если в следующие двадцать лет ничего подобного не происходило, то не потому, что инакомыслие было подавлено. Наоборот, оно стало громче и распространилось шире, хотя теперь перешло в более безопасное пространство онлайн-форумов и текстовых сообщений. Сам Дэн Сяопин, человек, стоявший за «открытием» Китая и в конечном счете ответственный за бойню на площади Тяньаньмэнь, однажды признал, что успех его экономических реформ зависит от реформы политической системы. По иронии судьбы может оказаться и так, что политические изменения в конечном итоге в интересах самосохранения будет отстаивать сама Коммунистическая партия. Если открытые марксисты могут поддерживать «ушу капитализм», то убежденные центристы могут выступать за демократическую ответственность. Россия и другие преемники Советского Союза дают здесь множество образцов для подражания.

В 1968 г., в разгар Культурной революции, хунвэйбины в невольном подражании боксерам напали на посольство Великобритании в Пекине. Хью Тревор-Ропер, королевский профессор истории в Оксфорде, в ответ произнес несколько веских слов.

«Сегодня Пекин снова стал столицей Срединного царства, а председатель Мао будет жить десять тысяч лет. Европейцы снова превратились в чужеземных варваров, которых самодостаточная Поднебесная империя не желает знать. Традиции международной дипломатии, законы и обычаи других государств отвергнуты. Иностранные посольства служат не посредниками в переговорах – они приносят дань в виде принудительного коутоу, разоренных представительств, постоянного унижения со стороны обширной, непоколебимой, закоснелой бюрократии. Так история мстит тем, кто пренебрегает ею»[849].

Параллели между Мао и страшными самодержцами прошлого приходили на ум многим. Первый император Цинь, чью терракотовую армию обнаружили при жизни Мао, явно был личным героем председателя. Последний объединитель Китая салютовал первому объединителю. Коммунизм Мао, как и легизм Цинь, стандартизировал экономику, бюрократизировал администрацию, мобилизовал массы и наказывал несогласных. Сожжение книг хунвэйбинами, культурные обличения и интеллектуальные гонения перекликались с тем, что писал Сыма Цянь крайностях правления Первого императора. Властолюбие с обагренными кровью клыками и когтями объединяло обоих.

Но в стране, где истории придают такое значение, как в Китае, прошлое имеет гораздо более широкий резонанс и снабжает вчерашних революционеров и сегодняшних ревизионистов весьма обширным словарем эмоциональных отсылок. Атаки хунвэйбинов на буддизм и даосизм напоминают скорее не суеверные причуды Первого императора, а иконоборчество тайпинов. Культурные революционеры, фанатично размахивавшие маленькими красными книжками с изречениями председателя Мао, вызывают в памяти бесчисленных фундаменталистов прошлого, черпавших вдохновение в спорной «Чжоу ли» («Установления Чжоу»). Исправление имен, каким бы загадочным оно ни казалось массам, и постоянное стремление к самокритике объединяют коммунистические дебаты со спорами конфуцианских философов прошлого. Чтобы дискредитировать политику Чжоу Эньлая, выступавшего в 1970-х гг. за внедрение иностранных технологий, в печати появились нападки на жившего немного раньше «самоусилителя» Ли Хунчжана, создателя Шанхайского военного завода. В то же время, чтобы похвалить Чжоу Эньлая, демократические активисты ранее сравнивали его со знаменитым тезкой, великим древним Чжоу-гуном. Точно так же Линь Бяо, суровый герой Народно-освободительной армии Китая, после удаления Лю Шаоци ненадолго был назначен преемником Мао, но затем посмертно дискредитирован на пару с самим Конфуцием. Попытки разобраться в настоящем без знания прошлого вполне могут завести неподготовленного человека в тупик.

История по-прежнему занимает в жизни Китая неповторимое особое место, и «все земли под Небом» теперь снова стремятся к открытым дверям Чжунго. Как во времена великих «кораблей-сокровищниц» Чжэн Хэ, Китай демонстрирует свой флаги в Африке, одновременно пересматривая коммерческий потенциал и особенно запасы ископаемого топлива своих центральноазиатских соседей. Срединное царство, оно же Центральное государство, возвращается на свое законное место в центре мира. Вереница флагов разных стран, проплывших перед олимпийским подиумом в 2008 г., и выступление лучших спортсменов мира для удовольствия китайских зрителей невольно заставили вспомнить, как придворные в эпоху Тан наблюдали за представлением бухарских акробатов и дрессированных лошадей, обученных пить вино из кубка, и между делом обсуждали условия сделки с персидскими купцами, которые «никогда не бывают бедными». В торговле по-прежнему чувствуется оттенок дани. От представителей «всех земель под Небом» ожидают почтение, осуждение вызывает обиду, и высоко ценится умение разбираться в прошлом Китая.