В 1928 г., когда КПК отступила в отдаленные районы провинций Хубэй, Хунань и Фуцзянь, чтобы зализать раны и по возможности перегруппироваться, Чан Кайши продолжал укреплять свои позиции в северных провинциях. Успех второго этапа Северного похода даже больше, чем успех первого этапа, зависел от уступок и союзов с местными военными правителями. В Шаньдуне националистические войска встретили самое ожесточенное сопротивление – однако их противниками были не китайские, а японские силы, расквартированные там для защиты концессий Токио. Обычная для того времени жестокость померкла на фоне бесчеловечных зверств, которым подверглось мирное местное население по национальному признаку.
Последний руководитель республиканского правительства Чжан Цзолинь погиб при взрыве бомбы в Мукдене (Шэньян). Пекин был слишком уязвим для японских фанатиков, окопавшихся в соседней Маньчжурии и Шаньдуне, чтобы стать столицей Гоминьдана. Поэтому его понизили в статусе, как при императоре Хунъу, переименовав из Пекина («Северная столица») в Бэйпин – «Умиротворенный север(ный город)». Столицей государства снова сделали Нанкин и фактически закрепили в этом качестве, когда Чан Кайши приказал перенести прах Сунь Ятсена и торжественно перезахоронить в великолепной гробнице на горе Цзыцзинь рядом с гробницей императора Хунъу. Сходство усиливало и то, что Сунь Ятсена изображали как идейного вдохновителя Гоминьдана, а его произведения наделяли таким же нравственным авторитетом, как «заповеди» императора Хунъу. Все это помогало Чан Кайши представить себя в виде протеже и законного преемника Сунь Ятсена. Полудинастический оттенок этим попыткам придавало то, что новой невестой Чан Кайши стала сестра вдовы Сунь Ятсена. Легитимность все еще проистекала из прошлого, а не от народа.
Поскольку главной задачей Чан Кайши было уничтожение КПК, расширение националистического контроля в сельской местности, где правили милитаристы, и выкачка максимума средств из Шанхая, «ему не нужно было утруждать себя, поддерживая видимость демократии»[827]. Первое националистическое правительство Китая ввело сильную централизованную бюрократическую форму администрации и разработало для ее поддержки строгую конфуцианскую идеологию. Это движение, получившее название «Новая жизнь» – вероятно, по аналогии с американским «Новым курсом», – ставило на первое место не нравственные качества или уважение к учебе, а дисциплину, соблюдение этикета и лояльность. Когда в 1930-х гг. Чан Кайши стал восхищаться Гитлером и Муссолини, движение приобрело фашистский оттенок. Затем Чан Кайши принял звание генералиссимуса[828], вокруг него вскоре сложился культ личности, и он создал собственную полицию нравов – Общество синеблузников.
Хотя Китай при Чан Кайши представлял собой лишь осколок империи Цин и хотя внутри страны еще оставалось немало местных милитаристов, а борьба продолжалась, националистическая революция 1926–1928 гг. получила более широкое признание, чем республиканская революция 1911–1912 г. Это особенно проявилось, когда британцы решили вернуть Китаю территорию площадью 775 квадратных километров в материковой части, составлявшую их шаньдунскую концессию в Вэйхайвэе. Теоретически Вэйхайвэй можно было вернуть в 1905 г., когда после Русско-японской войны русские ушли из Даляня (Дальнего). Но затем Далянь захватили японцы, поэтому британцы остались, чтобы уравновесить японское присутствие. Этот вопрос снова возник в 1915 г. Реджинальду Джонстону, главе районного магистрата Вэйхайвэя, предложили вкратце изложить причины удержания этой территории. Он ответил, что ему «такие причины неизвестны». В то время Британия и Япония были союзниками, военно-морская база не выполняла никакой стратегической задачи, а побережье, занятое вместо линкоров купальнями, служило популярным летним курортом для иностранных семей. В 1920 г. британская сторона согласилась с доводом Джонстона и решила вернуть эту часть территории Китаю. Но возникла новая проблема: кому именно ее передать? Военные правители в Пекине сменялись слишком быстро, а Гоминьдан в то время находилась далеко на юге.
Вопрос по-прежнему не был решен, когда в 1926 г. Реджинальд Джонстон вернулся в Вэйхайвэй как специальный уполномоченный. В промежутке он занимал, по собственным словам, «своеобразное и довольно интересное положение» в качестве наставника Генри Пуи. После низложения последнего императора в 1912 г. Пуи разрешили остаться в императорском дворце, поэтому Джонстон, живя со своим молодым воспитанником, вероятно, познакомился с жизнью дворца лучше, чем любой другой иностранец за двести пятьдесят лет правления Цин. Через некоторое время Пуи был изгнан из дворца[829], и теперь он жил как частное лицо под защитой японцев в Тяньцзине. Не могло быть и речи о том, чтобы передать Вэйхайвэй ему. Лишь после того как в 1929 г. британская сторона признала националистическое правительство Чан Кайши, проблема наконец разрешилась. В стране появилось законное и достаточно прочное правительство, и в октябре 1930 г. состоялась «первая сдача территории британской короны со времен американской Войны за независимость». Торжественные мероприятия, отметившие это событие, – рукопожатия, опускание флагов, салюты, волынки, церемониальный отъезд в сторону моря, ликование на берегу – повторялись в аванпостах Британской империи примерно раз в два года в течение следующих пятидесяти лет. Процесс, начавшийся на китайском побережье, завершился там же: в июне 1997 г. истек девяностодевятилетний срок аренды «новых территорий» в Гонконге, вся колония была возвращена КНР, и Британская империя окончательно канула в Лету. Так Китай вернул себе первую из отчужденных территорий – и последнюю, за исключением двух (Макао, переданного в 1999 г., и Тайваня, по-прежнему «невозвращенного»)[830].
Кроме возвращения Вэйхайвэя националистическое правительство поставило вопрос о пересмотре неравноправных договоров XIX века, особенно в отношении экстерриториальности и открытых портов. Китаю были возвращены три порта на реке Янцзы, в том числе Ханькоу, где в 1911 г. разорвалась судьбоносная бомба. В муниципальном совете Шанхая была введена система разделения полномочий. Переговоры с иностранными державами еще продолжались, когда в 1932 г. эти небольшие возможности исчезли. Годом ранее японцы нашли повод для оккупации крупнейшего маньчжурского города Шэньяна (Мукден), а затем захватили остаток Маньчжурии. Год спустя в ответ на антияпонские выступления против захвата Маньчжурии и убийство нескольких японских граждан японский флот высадил в Шанхае войска. Переговоры с иностранными державами были приостановлены: в китайских районах большого города началась маленькая, но жестокая война. Ко времени заключения перемирия в 1933 г. погибло четырнадцать тысяч человек.
Эти отвлекающие факторы, обеспечив отсрочку неизбежного в открытых портах, стали спасением для коммунистов, дав им время перегруппироваться. После предательства Гоминьдана в 1928 г. КПК вернулась в провинции. Состоявшая из рассеянных анклавов Коммунистическая партия медленно реформировалась и налаживала отношения с местными милитаристами, а затем начала создавать автономные местные Советы, по-прежнему при поддержке и под руководством Коминтерна. Коммунисты вербовали и обучали войска, одновременно яростно оспаривая друг у друга право на руководство партией. Чэнь Дусю и Цюй Цюбо обвинили в провале единого фронта с Гоминьданом, несмотря на то то они с самого начала относились к этой идее скептически. За высокий партийный пост в то время боролись и другие деятели. Среди них были Чжоу Эньлай, убежденный идеолог, учившийся в Париже, затем возглавлявший политотдел военной академии в Гуандуне и теперь координировавший партийную деятельность; Линь Бяо, курсант военной академии в Гуандуне, проявивший себя как блестящий командир на первом этапе Северного похода; и Мао Цзэдун, высокий, слегка декадентского вида вольнодумец с небольшим военным опытом, сомнительным списком достижений, репутацией циника и непоколебимой уверенностью в том, что он один понимает требования момента[831].
Но попытки расширить анклавы партии не имели большого успеха. К 1933 г. все они занимали оборонительные позиции, поскольку Чан Кайши, которому развязало руки перемирие с японцами, усилил их блокаду и посылал против коммунистов все новые и новые силы Гоминьдана. Самый большой «красный» анклав располагался в горах Цзянси, почти на границе с провинцией Хунань. Когда в 1934 г. над цзянсийскими Советами нависла угроза неминуемого уничтожения, было принято решение об эвакуации. При этом около двадцати восьми тысяч человек, включая раненых и почти всех женщин, были оставлены на сомнительную милость националистов – равные права не означали равных возможностей выживания. Остальные, около восьмидесяти тысяч человек, из которых, вероятно, половину составляли боеспособные войска, 16 октября 1934 г. под покровом темноты вырвались из блокады и направились на запад. Так начался «Поход длиной в десять тысяч ли» (около пяти тысяч километров), или Великий поход.
«Самый живучий миф современной китайской истории и один из самых больших мифов XX века», Великий поход не раз более или менее убедительно пытались разоблачить именно в этом качестве – как миф[832]. По версии Юн Чжана и Джона Холлидея, в начале похода самого Мао Цзэдуна чуть не забыли в городе, затем по его вине участники похода не раз сбивались с пути, и, как все остальное партийное руководство, он редко шел пешком – его несли в портшезе. Более того, все это предприятие, на самом деле мало похожее на героическую сагу о выживании, якобы представляло собой обманный маневр, за которым стоял, ни много ни мало, сам Чан Кайши. Сын Чан Кайши в это время находился в СССР: его задержали там в залог здравомыслия его отца. Если бы войска Чан Кайши уничтожили участников похода, это означало бы смертный приговор для того, в ком отец души не чаял. Вдобавок Чан Кайши не мог позволить себе портить отношения с Москвой, когда главная угроза исходила из Токио. Наконец, хотя его националистические силы действительно преследовали участников похода через всю Гуйчжоу и Сычуань, это якобы служило другой цели: отобрать эти территории у военных правителей и превратить их в убежище для Чан Кайши и его правительства на случай японского вторжения.
Коминтерн хотел, чтобы цзянсийские «красные» переместились на северо-запад, где их удобнее было снабжать и контролировать. Задача Чан Кайши, таким образом, заключалась в том, чтобы пригнать их туда. Он должен был не уничтожить коммунистов, а доставить их в нужную точку. Его авиация и артиллерия легко могли покончить с ними, но самолеты с гудением проносились над головами, не сбрасывая бомбы, а войска и пушки предназначались больше для устрашения местных военных правителей. Все битвы во время похода были вымыслом, а то, что поход растянулся на целый год, объяснялось совершенно ненужными отклонениями от курса и трудностями, вызванными ошибками Мао Цзэдуна и его маневрами в борьбе за власть.
Возможно, многое из этого соответствует истине – подробности Великого похода всегда казались несколько подозрительными, однако это не уменьшает его принципиальной важности. Переход из южной Цзянси в северную Шэньси избавил КПК от угрозы уничтожения и оказался гениальным стратегическим ходом, который прославил партию и ее почти чудесное спасение на всю страну. Отрицать жертвы не имело смысла. Из восьмидесяти тысяч человек, вышедших из Цзянси, только четыре тысячи дошли до новой штаб-квартиры в Яньане. Большая часть этих потерь, вероятно, объяснялась дезертирством, а в пути причиной смерти чаще становились истощение и болезни, чем огонь противника. И, поскольку Великий поход в какой-то момент объединился еще с одной «красной» армией, точное количество выживших остается неясным. Но был ли поход катастрофой или триумфом, он в любом случае засиял в ореоле славы, как Галлиполи или Дюнкерк[833], и стал отличным сюжетом для пропаганды. Фэйрбэнк сравнил его с исходом «Моисея, ведущего свой избранный народ через Красное море» – в нем действительно ощущается некое апостольское клише[834]. В Китае было немало прецедентов, доказывающих ценность своевременного тактического перемещения, начиная с отступления основателя империи Хань Лю Бана под натиском вспыльчивого Сян Юя и заканчивая долгим Северным походом тайпинов. И хотя среднестатистическому китайцу доктрины марксизма-ленинизма, возможно, казались слишком абстрактными и чужими, поход сделал их более понятными и придал им национальную значимость.
Кроме того, поход положил начало легенде о Мао. Тенденция представлять историю середины XX века в лицах не уникальна для Китая. В мире, где господствовали военачальники и национальные герои – Рузвельт, Сталин, Черчилль, Ганди, де Голль, – освобождение Китая без труда сплеталось с маоистским нарративом. Послевоенное воссоединение, массовая промывка мозгов, реализация разновидности коммунизма под названием «маоизм» и культ личности великого вождя, – благодаря всему этому история Мао Цзэдуна на следующие сорок лет затмила историю Китая. Но, разумеется, все было не так просто. Если бы не было, например, разрушений, вызванных вторжением Японии и Второй мировой войной, Мао и КПК, возможно, так и остались бы в истории страны лишь незначительным эпизодом.
В 1936 г., через год после создания новой ячейки Советов среди пыльных каньонов к югу от Великой Китайской стены в северной провинции Шэньси, возникла (буквально упала с неба) еще одна возможность. Генералиссимус Чан Кайши попал в плен. В Сиане, куда он приехал для встречи с повесой Чжан Сюэляном, сыном военачальника Чжан Цзолиня и наследником его армии, телохранитель Чан Кайши был убит, а сам он оказался в заложниках. Чжан Сюэлян имел вполне похвальный план: он хотел выступить посредником и объединить националистов, коммунистов и провинциальных военных правителей, чтобы сообща дать отпор возобновившимся японским вторжениям. Фактически Чан Кайши заставили объявить новый единый фронт и прекратить преследование коммунистов под угрозой выдачи коммунистам. Начались долгие переговоры, решающий шаг в которых сделал советский Коминтерн. Вместо того чтобы дать КПК захватить Чан Кайши, когда у партии была такая возможность, Коминтерн приказал сотрудничать с националистами, освободить Чан Кайши и даже перейти под его командование, присоединившись к единому антияпонскому фронту. Чжоу Эньлай послушно занял указанную позицию, Чан Кайши получил свободу. Единый фронт не просуществовал и нескольких лет: националисты все еще слишком подозрительно относились к коммунистам. Но националистические наступления против коммунистических организаций Шэньси прекратились, Мао Цзэдун и Коммунистическая партия получили передышку, чтобы начать мобилизацию в сельских районах, и все партии собрали силы, приготовившись к нападению японцев.
Долгожданное роковое столкновение произошло на мосту Марко Поло, примерно в пятнадцати километрах к западу от Пекина, в ночь на 7 июля 1937 г. В защиту своих железнодорожных и промышленных концессий японцы разместили на всей территории провинций Хэбэй и Шаньдун войска, как японские, так и китайские под японским командованием. Дело на мосту, изначально возникшее из-за недоразумения, вызванного военными учениями, быстро обострилось. Токио занимал крайне воинственную позицию, а Чан Кайши испытывал огромное давление и уступить не мог. Когда японцы и их союзники из числа провинциальных военных правителей опустошили окрестности Тяньцзиня и Пекина, это самое давление заставило Чан Кайши пойти на риск и открыть второй фронт с целью отвлечь врага.
Новым фронтом Чан Кайши стал Шанхай. Там было мало японских войск, но стоял японский военный флот, выглядевший привлекательной целью. То, что Шанхай был вдобавок самым густонаселенным городом Китая, его самым большим портом и богатейшим финансовым центром, похоже, не слишком беспокоило генералиссимуса. Получив приказ атаковать японский флот, в середине августа националистическая авиация Чан Кайши пролетела низко над городом и сбросила бомбы. Бомбы не задели ни один корабль, но три из них упали в центре международной концессии. Одна нанесла прямой удар по отелю «Палас», престижному заведению на набережной, другая на волосок промахнулась мимо расположенной рядом гостиницы «Катай» и упала в толпу на улице, третья взорвалась в огромном квартале развлечений на главной торговой улице города. Только там погибло не меньше тысячи человк, почти все китайцы, и еще столько же получили ужасные увечья. Это произошло 14 августа, в пятницу[835].
Вскоре после этого неудачного начала националистический второй фронт отодвинулся к Янцзы. Сам Шанхай держался еще несколько месяцев. За это время японцы привели авианосцы, тяжелую технику и несколько дивизий солдат и морских пехотинцев. «250 тысяч китайских солдат – почти 60 % лучших сил Чан Кайши – были убиты или ранены, в то время как потери японцев составляли чуть больше 40 тысяч человек»[836]. После этого удара Шанхай так и не смог восстановиться. Иностранцы бежали, деловая репутация города рухнула, и в конце конов японцы лишили его статуса международной концессии. Затем националисты начали свой Великий поход: они отступали вверх по реке к столице в Нанкине, павшей в декабре 1937 г., затем к новой столице в Ухане, павшей в середине 1938 г., и, наконец, к Чунцину над ущельями в провинции Сычуань. Чунцин, несмотря на тяжелые бомбардировки, служил последней столицей остатков националистического Китая Чан Кайши до 1945 г.
Похожая история произошла дальше на севере, несмотря на доблестное сопротивление и наводнение – на сей раз рукотворное – на Хуанхэ. Чтобы замедлить продвижение противника, были взорваны плотины. Река в очередной раз разлилась и направилась в другую сторону, попутно погубив около полумиллиона китайских мирных жителей. К концу 1938 г. японцы дошли до Кайфэна. Между тем на юге пал Гуанчжоу, а Гонконг фактически очутился в изоляции. Намного хуже этого, однако, оказалось безумие, охватившее японцев, когда они вошли в Нанкин. Этот прекрасный город с изящными дворцами эпохи Мин и массивными крепостными стенами под лесистыми склонами горы Цзыцзиньшань и раньше переживал массовые погромы. Но вряд ли они могли сравниться с разгулом бессмысленных жестоких убийств, изнасилований и отвратительных зверств, учиненных японскими войсками за время семинедельного террора зимой 1937/38 г. Это было одно из самых ужасных военных преступлений в истории, в ходе которого были беспричинно истреблены, по разным оценкам, от пятидесяти тысяч до полумиллиона китайцев, главным образом мирных жителей.
К 1939 г., когда японо-китайская война превратилась в одно из слагаемых Второй мировой войны, все прибрежные провинции находились под контролем Токио, а коллаборационистские режимы простирались глубоко внутрь страны. Китай был раздроблен, Чжунго во всех значимых смыслах практически перестало существовать. Националисты, запертые в провинции Сычуань, отчаянно нуждались в средствах и зависели от поставок боеприпасов и снабжения по недавно построенной, но не до конца открытой Бирманской дороге через полуавтономную Юньнань[837]. Коммунисты, точно так же отброшенные на окраины и в равной степени стесненные в средствах, закрепились в Шэньси. Там они развивали самодостаточность, строили планы захвата Ганьсу и Нинся и накапливали трудовые ресурсы путем экспериментального перераспределения земель, классификации и организации земледельцев. Тем временем боевые действия продолжались, а человеческие трагедии множились. Несмотря на огромную поддержку, оказанную националистам странами-союзниками, особенно после Перл-Харбора (декабрь 1941) и вступления США во Вторую мировую войну на Тихоокеанском театре военных действий, несмотря на формирование в конце концов вялого объединенного фронта Гоминьдан – КПК и несмотря на крупное японское наступление в провинциях Хунань и Гуйчжоу в 1944 г., военная обстановка оставалась в целом без изменений, пока Япония не сдалась после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 г.
Вклад Китая в победу заключался в сковывании огромного количества японских самолетов, военных транспортных средств и прежде всего военнослужащих. В 1945 г. около двух миллионов солдат, половина из них в Маньчжурии, ожидали капитуляции и репатриации[838]. И националисты, обещавшие построить «Свободный Китай» при поддержке США, и коммунисты с их стремлением к народной республике при поддержке СССР, бросились присваивать захваченные боеприпасы и заброшенную инфраструктуру, шахты, заводы и огромные территории. В этой гонке самым ценным призом стала Маньчжурия, благодаря японским инвестициям превратившаяся в промышленно развитую область и меньше пострадавшая к концу войны, чем остальные области Китая. В последний месяц войны ее захватили советские войска, что давало преимущество коммунистам. Когда националистические и коммунистические армии сошлись в Маньчжурии, националисты, хотя были намного сильнее, обнаружили, что их продвижению мешают советские войска[839]. Коммунистам, к которым присоединились местные партизаны и отдельные корейские отряды, разрешили забрать себе собранное японское вооружение и обосноваться на крайнем севере. В Харбине, первом городе, где КПК установила свою власть, Линь Бяо реорганизовал свои силы в Народно-освободительную армию и в конце 1946 г. начал продвигаться на юг.
К тому времени американские попытки заставить обе стороны заключить перемирие и найти какую-то форму совместного правления под руководством Чан Кайши рухнули. «Главное препятствие к заключению мира состоит в глубокой, всепоглощающей подозрительности, с которой относятся друг к другу Гоминьдан и Коммунистическая партия Китая, – написал генерал Джордж Маршалл в отчете о своей не имевшей успеха посреднической миссии. – Каждая сторона готова говорить только о своих опасениях»[840]. Опасения оказались не беспочвенными: в начале 1947 г. отдельные столкновения переросли в открытую войну, и стороны показали свое истинное лицо. Коммунисты больше не скрывали свои революционные намерения. Они отбирали и перераспределяли земли, судили их бывших владельцев, поощряли осведомителей и развернули массовую идеологическую обработку населения. В свою очередь, националисты наглядно продемонстрировали давнюю склонность к корпоративному кумовству, равнодушие к настроениям народа и экономическую некомпетентность. Коллапс морального духа в результате бурной инфляции (500 % в месяц в 1948 г.), голод, сельские беспорядки и студенческие протесты расшатали националистический режим сильнее, чем победы коммунистов. В 1948 г. Народно-освободительная армия нанесла националистам ряд катастрофических поражений в Маньчжурии, что привело к массовому дезертирству. Одновременно весь Северный Китай захватили крестьяне-партизаны под руководством КПК. Благодаря новым победам и продолжавшемуся дезертирству в рядах националистов к концу 1948 г. бо́льшая часть Китая к северу от Янцзы перешла в руки коммунистов.
Джонатан Спенс сравнил бедственное положение Чан Кайши с положением самозваных правителей Мин после того, как маньчжуры захватили север в 1644–1645 гг. Самому Чан Кайши, возможно, больше понравилось бы сравнение с другими империями: Сун, Восточной Цзинь или царством У периода Троецарствия, которые извлекли немало пользы из своего пребывания на юге. Он наверняка рассматривал возможность закрепиться южнее Янцзы или снова уйти в Сычуань и Юньнань. Но в конце концов он предпочел более безопасный Тайвань, который республике вернули после поражения Японии. Сокровища искусства и тексты из Императорского дворца в Пекине – ближайший аналог императорских регалий, которыми он мог завладеть, – были перевезены туда в 1948 г., а в начале 1949 г., когда Народно-освободительная армия после серии молниеносных ударов захватила весь юг, Чан Кайши бежал через Тайваньский пролив вместе с приблизительно миллионом своих солдат. Другие националисты отправились в Таиланд, Лаос и Бирму. Многие эмигрировали за границу.
Как президент крошечной Китайской Республики Чан Кайши правил на Тайване до своей смерти в 1975 г. Согласно доброй династической традиции, после него власть перешла к его сыну, который правил, пока Тайвань не принял парламентскую форму правления в конце 1980-х гг. Мао Цзэдун умер в 1976 г. – он пережил Чан Кайши всего на год. Но его Китайская Народная Республика, официально провозглашенная у Небесных врат на площади Тяньаньмэнь в Пекине 1 октября 1949 г., гораздо успешнее сопротивлялась парламентскому представительству.