В первой половине XX века Китай погрузился в период разобщения, настолько же кровавый и запутанный и такой же сложный для изложения, как периоды междинастических беспорядков прошлого. Если бедственное положение Цинского двора после восстания боксеров во многом перекликалось с положением Поздней Хань, то последовавший за восстанием хаос был как две капли воды похож на смуту периода Троецарствия в III веке. С 1911 по 1950 г. боевые действия практически не прекращались: революция сменилась гражданской войной, вслед за ней грянула еще одна революция, за ней новая гражданская война, затем иностранное вторжение, освободительная борьба, снова гражданская война, и очередная революция. Кан Ювэй, по-прежнему находившийся в Японии, оценивал число погибших в двадцать миллионов только за два года (1911–1912). Как он получил это число, остается только догадываться. Джонатан Спенс подозревает в ней японское преувеличение, «но даже уменьшенная в десять раз, эта цифра достаточно мрачна и в сложившихся условиях выглядит вполне правдоподобно… [поскольку] мы получили данные, совокупно подтверждающие разгул насилия, выходящий за рамки любого оправдания даже в грандиозных терминах окончательного достижения национального порядка»[812].

На протяжении всего периода с 1911 до 1949 г. Китай оставался историко-культурным понятием, но упорядоченно функционирующим государством был лишь в краткий промежуточный период в начале 1930-х гг. Ученые прилежно выводят после 1911 г. линию республиканского руководства от премьер-министра Юань Шикая к краткому периоду, когда в 1912 г. пост президента занимал Сунь Ятсен, затем к президентскому правлению Юань Шикая (1912–1916), за которым последовала череда не задержавшихся надолго генералов и политиков вплоть до Чжан Цзолиня (1928), которого сменили Чан Кайши (1928–1949) и Мао Цзэдун (1949–1976). Мы вполне можем проследить в этот период идеологические метания из одной крайности в другую и отметить на карте перемещения национальной столицы (Пекин – Нанкин – Пекин – Ухань – Нанкин – Ухань – Чунцин – Нанкин – Пекин). Но за пределами больших городов и портов, вдали от железнодорожных путей и речного движения власть принадлежала не республиканским диктаторам и конституционным конструкциям, которые они соглашались признать, а тем местным предводителям, которые силой или милостью контролировали отдельные области и их ресурсы. Во времена империи этих людей с их областными базами власти и бродячими армиями звали бы бандитами и мятежниками, но в эпоху, когда судьба националистов зависела от того, сумеют ли они с ними договориться, их обтекаемо называли милитаристами. Их были в буквальном смысле тысячи, от генералов и чиновников, правивших целыми провинциями (по сути, преемников Цзэн Гофаня и Ли Хунчжана), до местных атаманов, командовавших несколькими сотнями «молодцов», и своенравных горных меньшинств во главе с решительными старостами.

А за ними, за милитаристами, там, где телеграфные столбы исчезали в дымке и заканчивались поля, заканчивался и Китай. Степь снова превратилась в запретную зону. В Маньчжурии, где в начале XX века возникло множество ханьских поселений и начала развиваться промышленность, положение ухудшилось. Став в 1920-х годах яблоком раздора между русскими на севере, японцами на юге (они захватили российские концессии в Ляодуне после Русско-японской войны 1904–1905 гг.) и полунезависимым маньчжурским военачальником, вся Маньчжурия в 1931 г. была захвачена японскими войсками и, номинально сохраняя независимость, по сути превратилась в колонию. Как марионеточная империя Маньчжоу-го («империя», потому что бессильного последнего императора Генри Пуи вынудили наделить этот фантом легитимностью) она служила для Японии плацдармом и складским терминалом, откуда в 1937 г. она осуществила вторжение в другие области Китая. Только в 1946 г., после послевоенной интерлюдии под советским контролем, Маньчжоу-го было отбито националистами Чан Кайши. Затем его снова быстро потеряли в тяжелых боях с коммунистами в 1947–1948 гг., после чего оно превратилось в три провинции, составляющие уже не табуированную Маньчжурию, а «северо-восток» Китайской Народной Республики.

У Внешней (то есть северной) Монголии дела обстояли лучше. Ее автономия была признана Китаем уже в 1915 г. С советской помощью в 1921 г. возникла Монгольская Народная Республика со столицей в Урге. Несмотря на то что Монголия признавала остаточный китайский сюзеренитет, «теперь Советский Союз сменил Китай и стал оказывать наибольшее влияние на [монгольскую] республику»[813]. Эти отношения существовали столько же, сколько сам Советский Союз, а претензии Китая на сюзеренитет были окончательно отозваны в период китайско-советского братства и после проведенного в Монголии в 1946 г. референдума в пользу независимости. Урга была переименована в Улан-Батор, а Монгольская Народная Республика заняла свое место в ООН.

Во Внутренней Монголии (степная дуга к югу от Гоби), где к тому времени проживало значительное ханьское население, трудностей было больше. В 1920-е гг. на нее претендовали не русские, а японцы, питавшие надежду проникнуть во Внутреннюю Азию со своего маньчжурского плацдарма через степной коридор. В середине 1930-х годов Токио создал в этом регионе «автономное правительство Внутренней Монголии». Спустя десять лет, когда японцы были окончательно разгромлены союзниками во Второй мировой войне, у китайских коммунистов, обосновавшихся в Яньане в северной Шэньси, были самые большие шансы заполнить образовавшийся вакуум. Так они и сделали, и регион стал автономным районом Внутренняя Монголия КНР.

Синьцзян пользовался фактической автономией с 1912 по 1949 г., хотя здесь сменилось несколько китайских губернаторов. По сути это были те же милитаристы разного калибра, и губернаторами они становились лишь в том случае, если озаботились официально подтвердить это у того, кто на данный момент стоял во главе Китайской Республики. Мусульмане-уйгуры и казахи неоднократно восставали против этой местной власти. Их удалось подавить только с помощью Советской России[814]. Действительно, если бы не послевоенная сила коммунизма в Китае и не советско-китайское наступление на ислам в Центральной Азии, Восточно-Туркестанская Республика, созданная союзом уйгуров и казахов в 1945 г., могла бы существовать до сих пор. Советский Союз принимал активное участие в развитии Синьцзяна, но вернул регион Китаю после победы коммунистов в 1949 г.

Наконец, оставался Тибет. Фотографии британской экспедиции Янгхазбенда 1904 г., безжалостно косившей тибетцев, самым смертоносным оружием в руках которых была мотыга[815], были плохо приняты в Лондоне. Односторонняя Лхасская конвенция Янгхазбенда с тибетцами оказалась весьма непопулярной. Ее сочли неприемлемой другие державы, включая Россию, которая усмотрела в ней расширение влияния Великобритании в Центральной Азии, ее счел неприемлемой Далай-лама XIII, никак не участвовавший в ее обсуждении, поскольку он в то время бежал в Ургу[816]; ее сочли неприемлемой в Лондоне, где ее условия пересмотрели и осудили Янгхазбенда за превышение полномочий. И ее сочло совершенно неприемлемой правительство Цин, вообще отрицавшее право тибетцев вести какие-либо переговоры с иностранной державой. Однако Пекин согласился ратифицировать конвенцию, если англичане в свою очередь признают суверенитет Китая в Тибете. Англичане в очень тонких выражениях, вероятно заставивших похолодеть не одного переводчика, согласились признать лишь сюзеренитет Китая в Тибете, но не его суверенитет. Этот вопрос не был окончательно решен даже в англо-китайском договоре 1906 г. о торговле с Тибетом, и силы Цин начали медленное наступление через Цинхай. Далай-лама вернулся в Лхасу в конце 1909 г., опередив наступающих китайцев. Однако их это не остановило, и, не желая терпеть новое унижение от рук захватчиков, в начале 1910 г. далай-лама снова бежал, на этот раз в Индию.

Изгнание его святейшества в Индию оказалось короче того, что ожидало его реинкарнацию в 1959 г. После того как в 1911 г. бомба революционеров взорвалась в Ханькоу, войска Цин в Тибете попали в осаду – против них поднялись сначала их товарищи, выбравшие сторону революции, а затем тибетцы. Маршруты, ведущие обратно в Китай, были заблокированы, и им пришлось возвращаться на родину через гималайские перевалы и Индию. Тот же окольный и унизительный путь проделали цинские, а затем республиканские эмиссары, тщетно пытавшиеся восстановить контакт с Лхасой. Когда в середине 1912 г. Далай-лама XIII вернулся на родину, его ждал уже освобожденный Тибет: «Китайская военная оккупация владений далай-ламы, начавшаяся три года назад, подошла к концу»[817]. Тибет стал фактически независимым. Хотя эту независимость никогда прямо не признавало ни одно китайское правительство, в 1913 г. президент Юань Шикай согласился признать тибетскую автономию в обмен на признание Британией Китайской Республики.

Тридцать лет спустя, когда Вторая мировая война сделала Британию и националистический Китай союзниками, вопрос о статусе Тибета вновь всплыл на поверхность. Теперь британцы сочли целесообразным предложить обмен: Тибет соглашался на сюзеренитет Китая, а Китай принимал автономию Тибета[818]. Это не удовлетворяло ни одну из сторон и с трудом поддавалось реализации на практике. Но эту формулу обсуждали до 1949 г., когда президент независимой Индии Джавахарлал Неру заметил, что не склонен «формально» подходить к решению этого вопроса. Мао Цзэдун понял намек и сделал «освобождение» Тибета приоритетной задачей Народно-освободительной армии. Через год Тибет был захвачен и закреплен как неотъемлемый, но автономный регион КНР. Далай-лама XIV терпел эту ситуацию до 1959 г. В этом году тибетцы восстали против китайского присутствия, армия вернулась, чтобы подавить восстание, и его святейшество бежал в Индию, на этот раз бессрочно.

Лишенные обширных периферийных территорий, вынужденные бдительно следить за милитаристами внутри страны и связанные по рукам и ногам внутренней борьбой за власть, первые республиканские правительства значительно потрепанного Китая не имели сил обратить в свою пользу выпадавшие им международные возможности. Во время Первой мировой войны Китай официально присоединился к военным действиям лишь под конец, однако около ста тысяч китайских солдат все же отправились в качестве вспомогательных войск в Европу и понесли там значительные потери. Из этих соображений Китай имел право на место за столом переговоров, когда в 1919 г. союзные державы приступили к разделу добычи. Китайская делегация примерно из шестидесяти человек прибыла в Париж с большими ожиданиями: китайцы надеялись как минимум вернуть себе контроль над открытыми портами и концессиями, которые утратили побежденные немцы. Вудро Вильсон в целом не одобрял колониализм и проповедовал доктрину самоопределения, что также давало неплохой шанс выдворить японцев из Маньчжурии и англичан из Гонконга.

Но китайскую делегацию ждало разочарование. Возможно, дело было в том, что в ее рядах царил такой же разлад, как в республике, которую она представляла. Тунмэнхуэй Сунь Ятсена, теперь переименованный в народную партию Гоминьдан, имел сильную поддержку на юге и выиграл первые выборы в Китае в 1913 г. Право голоса имели около 40 миллионов человек, хотя женщин среди них по-прежнему не было. Юань Шикай, чье предыдущее избрание на пост президента выглядело сомнительно после этой победы националистов, пользовался сильной поддержкой на севере. Он выступил против Гоминьдана и напал на губернаторов провинций, которые ее поддержали. Последовали более ожесточенные, чем обычно, вооруженные столкновения, северные войска штурмовали и разграбили Нанкин. Парламент был распущен, Сунь Ятсен бежал, Юань Шикай правил как диктатор (и даже пытался стать императором) до смерти в 1916 г. Тем временем большая часть южных провинций отделилась от республики и объявила о своей автономии. Ради соблюдения приличий в делегацию, отправленную на мирные переговоры в Париж, пригласили несколько южан. Но скрыть раскол в рядах делегации не удалось – на взгляд Жоржа Клемансо, Дэвида Ллойд-Джорджа и Вудро Вильсона, было «неясно, кого она представляет – страну или правительство». Кроме того, они заключили, что «среди членов делегации не было ни президента, ни премьер-министра, потому что в Китае сложилась слишком неустойчивая политическая обстановка, и ни один из них не отваживался покинуть страну»[819].

Однако на самом деле состав китайской делегации не имел большого значения, поскольку республиканское правительство уже передало ценные немецкие концессии в провинции Шаньдун. Циндао, ядро этих концессий и на тот момент процветающий порт с немецкими школами и отличным пивоваренным заводом (пиво марки «Циндао» – Tsingtao в транскрипции Уэйда – Джайлса – выпускают до сих пор), фактически был перехвачен у немцев японцами в 1914 г. Тогда Токио предъявил Юань Шикаю ультиматум под названием «Двадцать одно требование». Поскольку эти требования должны были «фактически превратить Китай в японский протекторат», Юань Шикай решил откупиться от японцев, заявив, что Китай поддерживает претензии Токио на Циндао[820]. Китайские делегаты, конечно, заявили, что это соглашение было подписано под давлением, но союзники считали, что соглашение есть соглашение. Циндао остался у Японии, китайские надежды были разбиты.

Когда известия об этом достигли Пекина, протестующие собрались на площади перед Тяньаньмэнь – Вратами Небесного спокойствия (в те дни она была меньше, но имела не меньшее символическое значение). Это случилось 4 мая 1919 г., и с тех пор эта дата неизменно ассоциировалась с общественным протестом и национальным пробуждением. Ведущую роль сыграли студенты Пекинского государственного университета, основанного в 1898 г., но в 1912 г. преобразованного в учебное заведение высшей ступени в новой системе современного образования. Тысячи демонстрантов были арестованы. На самом деле их было столько, что для всех не хватило камер, и многих пришлось отпустить. Сунь Ятсен и Кан Ювэй, по-прежнему выступавшие соперниками в конституционной борьбе, высказались в поддержку демонстрации. Везде, где находились студенты, формировались студенческие союзы, к ним присоединялись рабочие группы, женщины мобилизовались, как никогда раньше, и Движение 4 мая распространилось по всей стране. В Шанхае протестовали сто тысяч. Японские товары повсюду бойкотировали. Нарастала неприязнь к тем державам, чьи либеральные настроения потакали Японии. Однако политические последствия оказались довольно скромными. Несколько прояпонских министров лишились постов, Китай отказался подписать мирное соглашение, а затем, три года спустя, в рамках международного соглашения о военно-морских силах в западной части Тихого океана Япония все-таки освободила Циндао.

Гораздо сильнее Движение 4 мая повлияло на общественную и интеллектуальную жизнь Китая. Родившись из возмущения и бессилия перед лицом международного предательства, оно усилило и радикально перенаправило курс национального возрождения. Новое поколение политиков, среди которых был молодой Мао Цзэдун в своем родном Чанша (Хунань) и Чжоу Эньлай в Тяньцзине (Хэбэй), получили первый опыт политической деятельности. Массовые выступления приобрели новые масштабы – профсоюзы и женские группы организовывались и мобилизовались, как никогда раньше. «Более четырехсот посвященных культуре и политике журналов на народном языке были основаны в этот период, созданы сотни новых школ, часто с радикальной учебной программой»[821]. Появились учебники на народном языке. «Движение за новую культуру» набирало обороты благодаря публикации лучших художественных литературных произведений Китая. Как всегда, политический хаос послужил стимулом для культурной деятельности. Цюй Цюбо, в то время пекинский студент, а затем неоднозначная фигура в рядах Коммунистической партии, вспоминал, что это было похоже на «затягивающую воронку урагана». «Страсти… так разгорелись, что трудно было унять нетерпение». Впервые в истории «острая боль империалистического угнетения пронзила нас до самых костей и пробудила от кошмара бесполезных демократических реформ»[822].

Забастовки, протесты и бойкоты обострились в начале 1920-х годов. Тон задавали организованные в профсоюзы рабочие – гонконгские докеры, работники шанхайской текстильной фабрики, моряки Гуанчжоу, железнодорожные рабочие в Ухане. Демонстрантов расстреливали, вслед за этим следовали новые демонстрации в поддержку жертв. Иногда требования забастовщиков удовлетворяли, но чаще нет. Постепенно люди начали понимать, что правительство в Пекине зависит от иностранных кредитов, а значит, стоит на стороне иностранных компаний, эксплуатирующих китайский труд. Это только подлило масла в огонь идеи националистической революции и уничтожения республики. Осуществление этой идеи, в свою очередь, требовало единства между националистами партии Гоминьдан Сунь Ятсена, которые контролировали провинцию Гуандун, и новой, не такой многочисленной, но хорошо организованной партии антиимпериалистов, имевших сильную поддержку в Шанхае, – Коммунистической партии Китая (КПК).

Вдохновленная большевистской революцией в России и китайскими студентами, изучавшими марксизм-ленинизм во время учебы и работы в Париже[823], КПК сформировалась в Шанхае в 1921 г. Мао Цзэдун присутствовал на первом съезде как представитель провинции Хунань, а Чэнь Дусю, редактор левого журнала «Новая молодежь» (Синь циннянь) и основатель нескольких кружков изучения марксизма, был избран генеральным секретарем. Связи с ленинским Коминтерном (Коммунистическим Интернационалом) уже были установлены, и они окрепли, когда советское руководство заявило о готовности вернуть законному китайскому правительству все российские концессии. РСФСР явно была очень ценным союзником в борьбе за освобождение страны от иностранных империалистов. Поэтому советники, инструкторы, финансы и боеприпасы от Коминтерна были приняты с благодарностью. Несмотря на собственные опасения, КПК последовала указаниям Коминтерна и, вместо того чтобы отложить революцию до тех пор, пока пролетариат полностью мобилизуется, согласилась временно объединить силы с Гоминьданом. Затем они вместе должны были свергнуть «феодальных» милитаристов; к этому времени страна уже будет готова ко «второму этапу» борьбы, который окончится установлением диктатуры пролетариата[824].

Между Гоминьданом и КПК не было полного единодушия, но в 1922 г. они выработали совместную программу воссоединения страны и достижения полной независимости. От имени партии Гоминьдан Сунь Ятсен, а после его смерти в 1925 г. Чан Кайши создали военное правительство в Гуанчжоу. Там Чан Кайши, обучавшийся в японской военной академии, создал националистическую военно-морскую академию, которая должна была подготовить надежные войска и обеспечить основное руководство в предстоящей борьбе. За дисциплину и организацию отвечал агент Коминтерна Михаил Маркович Бородин. Средства поступали из местных налогов, а также от помещиков и промышленников, которые поддерживали Гоминьдан и в обмен пользовались ее защитой. Войска набрали из сторонников обеих партий и ополченцев южных милитаристов. К июлю 1926 г. националисты и коммунисты были готовы начать Северный поход. Одна армия двинулась вдоль побережья через Фуцзянь в Ханчжоу, другая направилась прямо на Нанкин, а третья выступила к Чанша и троеградию Ухань.

Именно последняя армия, повторив маршрут тайпинов в 1851–1853 гг., быстрее всего достигла намеченной цели благодаря почти достроенной железной дороге, соединявшей Гуанчжоу и Ухань. Чанша пал в июле, Ухань после тяжелых боев и отчаянной осады в октябре. Затем главнокомандующий Чан Кайши столкнулся с той же дилеммой, что и тайпины в 1854 г.: пойти прямо на север в Пекин или сначала свернуть на восток вниз по Янцзы и обезопасить Шанхай и агропромышленный центр. В отличие от «поклоняющихся Богу», Чан Кайши предпочел Шанхай. Нанкин взяли в марте 1927 г., и в том же месяце Шанхай, уже парализованный всеобщей забастовкой, организованной профсоюзами под контролем КПК, радостно встретил националистов.

После этого профсоюзы и Коммунистическая партия Китая стали жертвами вопиющего, незабываемого предательства. Чан Кайши нужно были признание иностранных держав, невмешательство их военно-морских сил, займы и пошлины из банков и корпораций Шанхая. Ему не нужны были горячие сторонники, стремящиеся изгнать иностранных империалистов, вернуть концессии и свергнуть власть объединенной буржуазии с помощью рабочих профсоюзов[825]. Короче говоря, теперь Коммунистическая партия ему мешала. Чан Кайши вывел из города все войска, кроме самых надежных, и, воспользовавшись услугами Зеленой банды (преступной организации хорошо вооруженных головорезов, с помощью которых промышленники запугивали забастовщиков), начал масштабное наступление на профсоюзы. Сотни профсоюзных лидеров были расстреляны, тысячи арестованы. Аналогичные репрессии развернулись в Гуанчжоу[826]. Надежды КПК на марксистскую революцию, основанную на захвате средств производства трудящимся пролетариатом всегда, представлялись довольно эфемерными в условиях в основном аграрной экономики. Теперь эти надежды полностью развеялись. Попытка использовать Гоминьдан, чтобы ускорить захват власти коммунистами, потерпела сокрушительный провал и имела тяжелейшие последствия. В 1928 г. националисты и коммунисты оказались втянутыми в порочный круг идеологической ненависти и военной конфронтации.