На исходе XIX века борьба иностранных держав за концессии приобрела лихорадочную остроту. Ревниво поглядывая, чего добились другие, англичане, французы, русские и американцы (не говоря уже об испанцах, бельгийцах, австрийцах и итальянцах) старались ограничить аппетиты Японии в отношении китайских территорий и одновременно потесниться ради еще одного прожорливого новичка в виде созданной Бисмарком Германской империи. Интересы Германии в Китае, формально ограниченные защитой миссионеров и продажей оружия, были не более определенными, чем интересы ее европейских соперников. Но, значительно отставая от них в освоении иностранных рынков, она могла позволить себе не слишком церемониться с тем явлением, которое кайзер первым назвал die gelbe Gefahr – «желтой опасностью».

Теперь актуальность приобрели не только торговые, но и территориальные концессии, включавшие права на добычу полезных ископаемых, строительство транспортных систем и промышленных предприятий – все они могли стать ядром экстерриториальности и источником дохода. Китай в этот период напоминал поле для игры в «Монополию»: конкуренты гонялись друг за другом по периметру империи, расхватывая земельные участки, предприятия, железные дороги и инвестиционные фонды и не забывая забирать свою долю компенсаций, когда им выпадала фишка «вперед». Русские сосредоточились на Маньчжурии, вернее, на том, что от нее осталось после их предыдущего наступления. В обмен на их помощь (именно они убедили японцев отказаться от Ляодуна) в 1896 г. правительство Цин неохотно дало России право построить на территории современной китайской провинции Хэйлунцзян участок Транссибирской магистрали, ведущий к Владивостоку. Переговоры об условиях этой концессии вел Ли Хунчжан – даже впав в немилость, он обнаружил, что его услуги по-прежнему востребованы, и после переговоров положил в карман три миллиона российских золотых рублей. Формально железная дорога была совместным предприятием, однако большую часть ее акций выкупило российское правительство, закрепившее за собой право перемещать вдоль нее войска и осуществлять полицейский надзор. Через год немцам передали порт Циндао в Шаньдуне в качестве компенсации за убийство нескольких особенно ретивых миссионеров («Великолепная возможность», – сказал об этом кайзер). В ответ русские обеспечили себе уравновешивающую концессию в виде аренды Ляодуна[802] (только что восстановленной южной части Маньчжурии), а также права провести еще одну железную дорогу в Далянь (Дайрен, Дальний), порт на полуострове Люйшунь, где вода была еще теплее, чем во Владивостоке.

К 1898 г. конкуренция между иностранными державами и центробежный отток власти в провинции достигли такого уровня, что Китаю угрожала серьезная опасность повторить путь разделенной на колонии европейцев Африки. Российские железные дороги покрыли всю Маньчжурию, японцы уже отделили Тайвань, немцы расширили свое присутствие в Шаньдуне, англичане и американцы контролировали движение в производительные внутренние области по реке Янцзы, французы изучали коммерческий потенциал реки Хонгха (Красной), уходящей в Юньнань. Никто не хотел остаться не у дел. В то же время раскол явно не отвечал интересам тех, кто терял при этом больше всего инвестиций, то есть англичан. Однако, не видя других способов предотвратить это и стремясь не отставать от других держав, они шаг за шагом вынужденно повышали ставки.

Чтобы противостоять русским в Люйшуне и немцам в Циндао, в 1898 г. англичане захватили военно-морскую базу в Вэйхайвэе, более или менее посередине между ними. Кроме того, они арендовали еще часть полуострова Коулун (Цзюлун) – так называемые новые территории Гонконга – для снабжения и защиты этой колонии. После назначения лорда Керзона в 1899 г. вице-королем Индии они открыли новый фронт, заявив о своих коммерческих интересах в Тибете и потребовав там демаркации границ. Как и российские маневры в Маньчжурии тридцатью годами ранее, эти гималайские поползновения стали прелюдией к вооруженному вторжению в Тибет экспедиции Янгхазбенда в 1904 г. Чтобы не отставать от англичан, французы арендовали порт к западу от Гонконга и получили права на добычу полезных ископаемых в Гуанси и Юньнани. Между тем Соединенные Штаты вновь уравняли шансы на игровом поле, потребовав, чтобы любые уступки, предоставленные одному государству, распространялись на всех.

Все это вызвало энергичный и крайне неоднородный отклик у самых разных слоев китайского общества. Откликнулись студенты, в 1895 г. собравшиеся в Пекине на экзамены на степень цзиньши: они написали петицию, в которой призывали возобновить сопротивление японцам, и составили длиннейшую программу экономических и административных реформ. Откликнулись эмигранты, такие как молодой доктор Сунь Ятсен, родившийся в провинции Гуандун, но в 1890-х гг. проводивший больше времени за границей, где он пытался через подпольную деятельность добиться смены империи Цин представительным правлением. Откликнулись пожилые ученые, разделявшие взгляды Цзэн Гофаня; они резко критиковали рассуждения горячих голов о республике («Где они нашли это слово, от которого так и несет мятежом?» – спрашивал один из них) и утверждали, что ценный опыт Запада вполне можно уложить в рамки постоянно развивающейся прогрессивной конфуцианской традиции[803]. Откликнулись китайские компрадоры (коммерческие посредники) в открытых портах и их окрестностях: эти люди успели проникнуться духом капиталистического предпринимательства, начали создавать собственные коммерческие предприятия, конкурировать за промышленные концессии и горько возмущались тем, что иностранцам все достается на блюдечке. И, наконец, откликнулись непросвещенные народные массы: благодаря широко распространившимся по стране миссионерам они теперь знали иностранное присутствие в лицо: большеносые снисходительные чужеземцы оспаривали традиционные ценности, настраивали против себя местную знать, разжигали скрытую ксенофобию и, разумеется, были виноваты в каждом неурожае и новом повышении налогов.

Только из императорского дворца в Пекине не пришло никакого отклика. Император Гуансюй (пр. 1889–1908), изнеженный молодой человек с голосом, напоминавшим писк комара, всегда выглядел марионеткой в руках своей тетки, грозной Цыси. Было известно, что он много читает и даже изучает английский язык. В то время ему уже было около двадцати пяти лет – казалось, ему давно пора отправить вдовствующую императрицу на покой и самому принять бразды правления. Но когда в июне 1898 г. он действительно так и поступил, это стало для многих огромной неожиданностью. Пока императрица Цыси приятно проводила время в новом летнем дворце, император подолгу совещался с известным ученым Кан Ювэем, одним из авторов петиции студентов 1895 г., а затем внезапно издал целый ряд указов о модернизации. «Сто дней реформ» имели большой размах. Широкий спектр образовательных, военных, административных и экономических новшеств был направлен на перестройку всего государственного аппарата и превращение конфуцианских бюрократов в конфуцианских технократов.

Но при всем этом о конституционной реформе не говорилось ни слова. Ни о каком представительстве речи не шло, привилегии императора никак не ограничивались. Были ли эти нововведения запланированы на следующем этапе реформ, так и осталось неизвестным, поскольку через три месяца Цыси полностью вернула себе утраченные позиции. Стодневного срока оказалось вполне достаточно, чтобы оценить реакцию бюрократов и безразличие военных. От имени императора вдовствующая императрица составила документ, который приказывал ей немедленно возобновить исполнение своих обязанностей. Затем она послушно исполнила этот приказ. Сам император при этом оказался под домашним арестом во дворце, шесть его главных советников казнили. Реформы погибли вместе с ними, хотя Кан Ювэй успел бежать в Японию, откуда Сунь Ятсен теперь опутывал сетью интриг материковый Китай. Этот великий прорыв, как многие другие похожие предприятия в следующие годы, обернулся ничем. Вместо того чтобы ускорить реформы, он затормозил их, уничтожив самых активных реформаторов и запугав умеренную оппозицию.

Два года спустя императрица Цыси снова продемонстрировала несомненный талант справляться с любыми кризисами. В конце 1899 г. в провинции Шаньдун вспыхнуло так называемое боксерское восстание. Беспорядки быстро охватили Хэбэй, Шаньси и часть Хэнани, где было убито много иностранцев, в основном миссионеров. Летом 1900 г. восстание поглотило Тяньцзинь и Пекин, где местные общины иностранных переселенцев (включая женщин и детей), а также несколько тысяч китайцев преимущественно христианского вероисповедания оказались в осаде на территории посольств и одного католического собора в Пекине. Леденящие кровь сообщения о том, что в Пекине убиты все европейцы, вызвали бурю международного негодования. И хотя сообщения оказались не вполне верными, среди осажденных действительно погибло около семидесяти человек, многие лишились имущества, были ранены и испытали тяжелое потрясение[804]. Пекинская осада продолжалась пятьдесят пять дней. Она закончилась, когда двадцатитысячная международная армия захватила Тяньцзинь и пробилась к столице. После этого иностранцы разграбили оба города. Среди осажденных в пекинском посольском квартале был американский китаевед доктор У. А. П. Мартин и сэр (теперь уже) Роберт Харт из императорской таможни. Оба написали отчеты о пережитых событиях; помимо них мемуары оставили многие из четырехсот осажденных европейцев. Так появился огромный корпус источников, а в британской имперской мифологии Пекинская осада заняла свое место в одном ряду с Лакхнау и Ледисмитом[805].

О том, как все это выглядело с китайской стороны, осталось гораздо меньше документов. Разумеется, причины боксерского восстания были лучше поняты: например, не вызывало сомнений, что боксеры боксировали только ради гимнастических упражнений и формально не участвовали в восстании. Родившееся из сельских бедствий и веры в эзотерические культы, связанные с физическим самосовершенствованием, движение боксеров продолжало традиции многих тайных обществ, неявно существовавших среди сельского населения на протяжении всей истории Китая, от «краснобровых» и «желтых повязок» до Общества белого лотоса времен Макартни и «красных повязок» эпохи тайпинов. Во времена кризиса члены этих обществ могли взять на себя инициативу и возглавить акты неповиновения и насилия, которые, если их не удавалось быстро пресечь, могли привести к массовому восстанию. Именно это и произошло в южном Шаньдуне в конце 1899 г. Но вместо того, чтобы нападать на цинских чиновников, что безусловно привело бы к немедленному подавлению властями, братство «праведных и гармоничных боксеров» обратилось против христиан, убивая одиноких иностранцев и уничтожая символы (особенно железные дороги и телеграфные линии) вероучения, которое они считали коварным, социально разрушительным и морально отвратительным. Интересно, что у восставших отсутствовали предводители, однако имелась вполне внятная организация. Пояса и головные повязки разных цветов обозначали разные отряды; их поддерживал состоявший из одних только девушек и даривший вдохновение отряд «Красные фонари». В рядах повстанцев царила строгая дисциплина, награбленное добро делили поровну. Эти бесстрашные патриоты во многом заслуживали восхищения.

Цыси и ее реакционные советники выжидали. Боксеры не представляли угрозы для династии. Они не требовали реформ – скорее их лозунгом было «поддерживай Цин, уничтожай иностранцев». Поэтому они вошли в Пекин, не встретив сопротивления, и их нападения на иностранцев оставались безнаказанными. Но когда иностранные дипломаты Пекина отказались от официального предложения эвакуироваться из города и переехать на побережье ради собственной безопасности, Цыси увидела в боксерах потенциальных освободителей. И когда в ответ на предупреждающий захват европейскими союзниками фортов Дагу, защищавших Тяньцзинь, Цин объявила о начале войны, не осталось никаких сомнений в том, императорский двор поддерживает боксеров. Что казалось наблюдателям особенно любопытным, сами боксеры осаждали только Пекинский собор, где заперлось огромное количество китайских христиан, – их редко можно было увидеть в окрестностях также основательно осажденного дипломатического квартала. Там нападали только имперские войска.

Любопытно, что, несмотря на подавляющее превосходство в численности и огневой мощи, в течение восьми долгих недель эти профессиональные войска так и не смогли сокрушить садовые стены и наскоро сложенные баррикады из мешков с песком. Пушки и мортиры, способные уничтожить любые укрепления, кроме разве что гигантских фортификаций Запретного города, не задействовали вообще. Напротив, всякий раз, когда уничтожение иностранцев казалось неизбежным, нападавшие отступали или предлагали перемирие. Очевидно, при дворе были люди, не разделявшие желание боксеров истребить врага. Тем временем в остальных пятнадцати провинциях страны жизнь шла своим чередом. Торговля в открытых портах продолжалась, одиноких миссионеров за пределами трех северных провинций никто не трогал, недовольные иностранцами группы заинтересованных лиц не поддержали боксеров, провинциальные губернаторы, за малым исключением, не поддержали двор.

Когда союзные освободительные армии наконец достигли Пекина, Цыси не нашла другого выхода, кроме как бежать из города вместе со всей императорской свитой и домочадцами, конечно, не забыв и самого императора. Переодетые в крестьян, они покинули город, сидя на корточках в деревянных повозках, как последние принцы Хань, ускользнувшие из Лояна в 189 г. до н. э. И так же, как танский Сюань-цзун и очаровательная Ян-гуйфэй, бежавшие из Чанъаня в 755 г., царственные беглецы с самого начала были во власти своего военного эскорта. Но ситуация улучшилась, пока они двигались на запад в лояльную провинцию Шаньси, а затем из соображений безопасности дальше на запад к Сианю. Там, на месте, где когда-то стоял императорский Чанъань, двор в изгнании остановился и стал ждать встречи с судьбой, которую ему уготовили последние захватчики.

Ли Хунчжан, которому в то время уже было около восьмидесяти лет, получил распоряжение вернуться в Пекин; он был единственным политиком, способным вырвать приемлемые условия у одиннадцати держав, принимавших участие в освободительной операции. Это было его последнее дело на государственной службе, хотя далеко не самое сложное. Как верно заметил Роберт Харт, у союзников не было выбора. Они могли попытаться осуществить раздел Китая, но это вызвало бы катастрофу; они могли попытаться сменить династию, но в Китае не было подходящей альтернативы; или они могли «подлатать власть маньчжу [маньчжуров]… и извлечь для себя из этого всю возможную пользу»[806]. Поэтому, согласно условиям Заключительного протокола (Боксерского протокола), в обмен на максимальную контрибуцию, которую предстояло выплачивать более сорока лет за счет увеличения морских таможенных пошлин, а также казнь десяти чиновников, признанных виновными в случившемся, и введение различных мер по обеспечению безопасности иностранных посольств в будущем, Цыси и двор получили разрешение вернуться в столицу и возобновить правление. Они сделали это со вкусом, превратив покаянное шествие в триумфальную процессию. Возможность посмотреть на императорскую кавалькаду в момент ее грандиозного возвращения в Пекин была слишком соблазнительной, и ее не хотели упустить даже те, кто пострадал во время осады. Когда Цыси приветствовала их несколькими короткими поклонами, в толпе иностранцев «раздался ответный спонтанный всплеск аплодисментов»[807].

Сохранилась загадочность Цин, если не больше. Семь лет спустя император Гуансюй сделал еще одну попытку освободиться от тирании своей тетки – и умер. Подозревали, что он скончался не от естественных причин. Подозрения подтвердились, когда буквально через несколько часов, вместо того чтобы воспользоваться ситуацией, вдовствующая императрица тоже отошла в мир иной, напоследок отведав компот из райских яблок. Ни на один день, не говоря уже о сотне дней, несчастный император даже в загробной жизни не смог избавиться от ее зловещего присутствия. Во всем, кроме официального титула, именно она была последним императором империи Цин: преемнику императора Гуансюя, его племяннику Пуи, которому тогда было два года, не суждено было принять тронное имя – ему досталось лишь слегка нелепое имя Генри.

В последние годы жизни Цыси оставила всегдашнее затворничество: она присутствовала на приемах, позировала для фотографий и поддерживала имидж Цин как готового меняться правительства. Рука об руку с этими переменами шли конституционная реформа и ограничение полномочий провинциальных губернаторов. К 1909 г. были избраны первые провинциальные собрания, хотя число лиц, имевших право голоса, было крайне ограничено. Провинциальные собрания, в свою очередь, избирали членов национального собрания. Оба органа были в основном совещательными. На низовом уровне делались попытки ввести форму местного представительства на основе групп баоцзя или заменить их самоуправляющимися единицами. Но за конституционной видимостью стоял решительный курс на повторную централизацию. «Новая армия» под контролем маньчжуров пришла на смену провинциальным войскам, собранным местными губернаторами, а самые могущественные губернаторы, такие как Юань Шикай, к которому перешла силовая база Ли Хунчжана – Тяньцзинь, лишились должностей[808]. Попытки вырвать у иностранных инвесторов растущую сеть железных дорог, особенно соединяющую север и юг новую линию Пекин – Ханькоу, привели к проходившему с переменным успехом соперничеству между центристами Цин и провинциальными активистами.

Отмена бинтования ног в 1902 г. и экзаменационной системы в 1905 г., став заметной уступкой современности, имела ряд политических последствий. Собрания революционеров уже не могли маскироваться под «общества в защиту естественных ног»; отмена экзаменов, которые в любом случае были приостановлены положениями Заключительного (Боксерского) протокола, повысила авторитет тех, кто успел получить степень, и увеличила приток слушателей в новые военные и военно-морские академии. Студенты теперь получали стипендии для дальнейшего обучения за рубежом. Особенной популярностью пользовалась Япония – она не только находилась ближе, чем Европа или Америка, но и, благодаря конфуцианскому наследию и китайской системе письма, была более интеллектуально доступной.

Большой интерес вызывала японская модель модернизации. В Японии монархия по-прежнему пользовалась уважением, однако была ограничена конституцией и введением парламентской структуры. Формы землевладения были пересмотрены, изменилось образование, развивалась тяжелая промышленность. Под девизом «Богатая страна, сильная армия» централизованное правительство укрепляло национальное единство, уделяя первостепенное внимание развитию экономики и военного сектора. Эта политика оправдала себя в ходе Китайско-японской войны за Корею в 1894 г. и снова подтвердила свою целесообразность в 1904–1905 гг. во время Русско-японской войны за концессии в Корее и Маньчжурии. Японский флот уничтожил русский флот так же легко, как десять лет назад – китайский. Тем самым азиатская страна одержала первую победу над европейской империей, а Япония завоевала место среди великих держав. Очарованный японской моделью развития Кан Ювэй, выдающийся ученый, исполнявший роль советника при подготовке «Ста дней реформ» императора Гуансюя, а затем находившийся в изгнании в Японии, возглавил партию реформ, которая выступала за перевод Цин в рамки конституционной монархии. Именно это, по мнению активистов, могло обеспечить такую же успешную радикальную социально-экономическую перестройку Китая.

Но были и другие модели, к которым в поисках решения китайских проблем обращались студенты и активисты. Интерес вызывала демократия западного образца, основанная на выборном представительстве. В 1905 г. делегация Цин в поисках конституционных идей посетила Соединенные Штаты и Великобританию. За два года до этого в Америке побывал Лян Цичао, сподвижник Кан Ювэя, и был принят президентом Теодором Рузвельтом. Но Лян Цичао остался разочарованным. По его мнению, американская демократия порождала «посредственных политиков, коррупцию, беспорядок, расизм, империализм». «Короче говоря, – заметил Дж. К. Фэйрбэнк, самый плодовитый и влиятельный китаист Америки, – он раскусил наши недостатки, и это отбило у него всякую охоту брать с нас пример». Поскольку конфуцианский идеал правления подразумевал гармонию интересов правителя и подданных, в Китае, по словам Фэйрбэнка, индивидуум имел естественную склонность соблюдать правила, а не оспаривать их, встраиваться в систему, а не бороться с ней. Таким образом, демократия несла и до сих пор, «вплоть до Мао и Дэна» (Фэйрбэнк писал в 1970-х гг.), несет в себе коллективные коннотации. Народ един – так же, как единственное и множественное число на письме представлены одним иероглифом. Они – люди – не являются множеством. Он – народ – образует единую величину. «Нация предшествовала личности, – говорит Фэйрбэнк. – Это не доктрина о правах человека»[809].

Общей особенностью всех школ мысли был национализм. Сам факт знакомства с иностранцами в портах, посольствах и их окрестностях, а также в международных поездках придал китайскому самоощущению новые оттенки. Но китайскую нацию можно было определить по-разному. География империи позволяла говорить о существовании огромного многоэтнического сообщества. Культура предлагала более узкое определение, тесно связанное с ханьским этническим и культурным самосознанием. Поэтому националисты могли как поддерживать власть маньчжурской Цин, единственной опоры сверхгосударства субконтинентальных масштабов, так и критиковать ее власть как чуждой империалистической силы, угнетающей население Китая наравне с иностранными державами. Только после победы коммунизма с его наднациональной идеологией над национализмом эта дилемма разрешилась хотя бы в семантическом смысле.

Свои сторонники были и у других западных теорий – социализма, социал-дарвинизма («общества развиваются, выживают наиболее приспособленные»), марксизма и анархизма. Все они утешали себя тем, что дни династических деспотий явно подходят к концу. Великие Моголы давно канули в небытие, султанов Османской империи свергла революция младотурков (1908)[810], русский царь Николай II недавно (1905) едва избежал гибели[811]. По мнению сторонников исторического детерминизма, маньчжурская династия должна была стать следующей в списке. «Манифест Коммунистической партии» Маркса появился на китайском языке в 1906 г.; бывший советник Юань Шикая появился на Втором (коммунистическом) Интернационале в Брюсселе в 1909 г. Но в Китае пока еще не было социалистической или марксистской партии. Вместе с множеством других республиканцев и многочисленными группами социальных реформаторов и феминисток радикалы присоединились к Тунмэнхуэю (Объединенный союз) доктора Сунь Ятсена.

Гений Сунь Ятсена заключался в том, что каждый находил в нем что-то близкое для себя. По рождению гуандунский крестьянин, но из семьи, часть которой уже эмигрировала, он получил образование на Гавайях, медицинскую степень в Гонконге, завел усы и модный костюм в Японии, а контакты и репутацию, помогавшие финансировать его предприятия, приобрел во время обширных путешествий по миру. Его репутация опиралась на целеустремленность и организаторские способности, а не на утопические фантазии или пылкую риторику. Пропагандируя, мобилизуя и по возможности вооружая аффилированные группы внутри Китая – «Триады», профсоюзные организации, крестьянские движения, общества бойкота торговли, недовольные армейские части, он стал великим посредником революционеров. Разумеется, это было нелегко, особенно для человека, за чью голову была назначена награда и который не мог лично находиться на территории страны. Одно за другим его революционные начинания, в основном в провинции Гуандун, терпели неудачу: операции срывались, заговоры разоблачались. Но на международном уровне его репутация не изменилась. И она решительно затмила репутацию его соперников после того, как в 1898 г. похищенный с лондонской улицы агентами Цин Сунь Ятсен стал причиной международного скандала. Британские парламентарии рассмотрели его дело, и он получил свободу.

Поэтому неудивительно, что 9 октября 1911 г. («9.10.11» в большинстве зарубежных систем записи) Сунь Ятсен был занят сбором средств в Америке. Он ехал поездом из Денвера в Канзас в тот момент, когда на другом краю мира, в среднем течении Янцзы на территории русской концессии в порту Ханькоу разорвалась бомба. Удивительнее то, что это драматическое событие, положившее начало революции, было на самом деле мало связано с работой Объединенного союза Сунь Ятсена: бомба, изготовленная неясной ячейкой недовольных, взорвалась по ошибке. Пострадавших бомбистов быстро увезли в госпиталь, а их сообщников арестовали после того, как русские сообщили об инциденте властям Цин.

Именно эти аресты, а также признания, которые неизбежно за ними последовали, и спровоцировали революцию. Она началась не на улицах и не на баррикадах, а в казармах на другом берегу реки, как раз на том месте, куда сейчас ведет высокий Уханьский мост. Там революционные элементы «Новой армии» Цин, не дожидаясь, пока их выдадут схваченные сообщники, захватили местное хранилище боеприпасов и быстро объединились с другими армейскими подразделениями. Учан пал перед мятежниками 10 октября, Ханьян – 11, Ханькоу – 12. С захватом этих трех соседних городов, в наши дни составляющих «тройной город» Ухань, контроль над средним течением Янцзы оказался в руках мятежников.

Чтобы подавить беспорядки, двор Цин отправил на юг северную армию, а чтобы усилить свои позиции среди военных, обратился к Юань Шикаю. Бывший протеже Ли Хунчжана, Юань Шикай зарекомендовал себя как популярный военачальник и верный слуга империи. Он поддерживал Цыси, когда она положила конец программе «Сто дней реформ» императора Гуансюя, представлял Цин в Корее и с разумной сдержанностью отреагировал на удаление с поста губернатора в Тяньцзине. Поводом для смещения с должности стали медицинские показания – якобы у него было что-то с ногой. Теперь Юань обратил это в свою пользу и, снова ссылаясь на проблемы с ногой, тянул время, чтобы диктовать свои условия. Его позиции становились только прочнее, поскольку войска в провинциях Хунань, Шэньси, Шаньси, Юньнань и Цзянси восстали против Цин и перешли на сторону мятежников. Провинциальные собрания во многих местах поддержали их, число погибших быстро росло, и когда часть ранее считавшейся верной северной армии предъявила двору собственный ультиматум, власти Цин уступили. Парламент должен был выработать проект конституции, пересмотреть все иностранные договоры и избрать премьер-министра. Регентская власть Цин должна была утвердить кандидатуру премьер-министра, отказаться от исполнительной власти, больше не вмешиваться в политику и предоставить амнистию политическим оппонентам. Всего через месяц после Учанского восстания Юань Шикай был избран и утвержден двором в качестве премьер-министра. Это произошло 11 ноября 1911 г. – «11.11.11».

После официального провозглашения новой республики 1 января 1912 г. первым шагом ее руководителей стал переход на западный солнечный календарь. Неделя теперь длилась семь дней, и нумерологам предстояло разобраться, о чем говорят новые даты. И, поскольку гармония земного и небесного времени всегда входила в число ритуальных обязанностей Сына Неба, календарная реформа ознаменовала конец Небесного мандата Цин более явно, чем бомбы или парламенты.