Череда поражений, пережитых Цин в Опиумной войне 1839–1842 гг., самой тяжелой за двести лет правления династии, оказалась не худшей из тех, что ее ожидали. Основательно потрепанная чужеземцами, менее чем через десять лет империя столкнулась с внутренними беспорядками ошеломляющего масштаба. Разумеется, эти две катастрофы были непосредственно связаны. Если бы Цин не пережила только что внешнеполитическое унижение, если бы ее войска не были наголову разбиты, а ее экономика не была разрушена, то никаких восстаний, возможно, и не возникло бы. В то же время без периодической поддержки (или в некоторых случаях невмешательства) западных стран Цин едва ли смогла бы их подавить. Отношения с иностранными державами становились все более сложными. Искалечив «старый, нелепый, когда-то грозный фрегат», страны Запада решили оставить его на плаву. Вместо того чтобы возиться с обломками, они позаботились о его безопасности во имя спасения оставшегося на борту имущества.

Волнения и беспорядки распространились почти по всей территории Китая. Армии «красных повязок», сражавшиеся за реставрацию Мин (минских самозванцев с избытком хватало в любые времена), терроризировали Гуандун в середине 1850-х гг. Мусульманские сепаратисты захватили Юньнань в 1855 г. Ряд других мусульманских восстаний сотрясал Шэньси и Ганьсу начиная с 1862 г. Множество хорошо вооруженных крестьянских банд, известных под общим названием няньцзюнь, разоряли Аньхой и Цзянсу севернее реки Хуайхэ по крайней мере с 1851 г. Хуанхэ, за столетия не ставшая смирнее, взламывала плотины и вызвала разрушительные наводнения, пик которых пришелся на 1855 г., когда она направилась к старому устью севернее Шаньдуна. Между тем братства «Триады» испытывали свои силы, захватив Сямэнь, а затем Шанхай в 1853–1855 гг. Эта и другие подпольные организации мобилизовались среди сельских масс. В горных районах восставали этнические меньшинства. На побережье кишели пираты. Были и другие очаги беспорядков, однако все они были местными и слабо скоординированными. И все они померкли на фоне восстания тайпинов, «одного из величайших переломных событий в китайской истории» или, как его назвали авторы газеты Times и журнала North American Review, «величайшей революции, которую до сих пор видел мир»[769].

Будь то революция, гражданская война или просто восстание[770] – движение тайпинов прокладывает повстанческий водораздел между династическими претендентами прошлого и изобретателями идеологии будущего. Оно было сразу и местным атавизмом, и радикальным броском вперед – народной революцией, организованной идеологизированными простаками, азиатским крестьянским восстанием, приправленным иудео-христианским мессианизмом. Во всей своей ярости оно бушевало более десяти лет (1850–1864). От Гуандуна и Гуанси на дальнем юге оно протянулось до мест в нескольких днях пути от Пекина, затронув шестнадцать из восемнадцати провинций империи и превратив сердце страны вдоль Янцзы в непрерывное поле боя. Его размах казался невиданным в то время, и, возможно, остается таким и сейчас. Аналитики пытались подсчитать число жертв: согласно Рейли, «двадцать миллионов человек расстались с жизнью» (Рейли), по Спенсу, их было «двадцать миллионов или больше», а Тэн насчитал число «между 20 и 40 миллионами». Не все погибли в сражениях: голод, губительная междоусобица и случайное душегубство и прочие невзгоды собрали богатую жатву, равно как и борьба за власть и чистки среди вождей тайпинов. Тысячи погибли просто от бесприютности, хотя и сожгли целые библиотеки, чтобы согреться (в том числе три из четырех рукописных экземпляров «Четырех хранилищ» императора Цяньлуна). Как всегда, чем больше потери, тем меньше ясности в их числе.

В течение нескольких бурных десятилетий в сердце этого феномена стоял человек по имени Хун Сюцюань (1814–1864), представитель большой общины народности хакка в провинции Гуандун. Хакка утверждали, что их предками были те ханьские переселенцы, которые в первых рядах отправились на юг вместе с Восточной Цзинь, когда в 311 г. под ударами сюнну пал Лоян (об этих событиях рассказывал в чудом уцелевшем письме согдийский купец Нанай Вандак). Часть трудолюбивых и упрямых хакка с тех пор мигрировала дальше в Юго-Восточную Азию; за ними последовали другие. Но те, кто остался жить на окраинах империи, вполне испытали на себе налоговое, экологическое и демографическое давление того времени. От Хун Сюцюаня, миловидного юноши и подающего надежды ученого, его обедневшая семья и односельчане ожидали многого. Но, как и бесчисленное множество других экзаменационных кандидатов, он обнаружил, что груз ожиданий слишком велик. Все его попытки пройти уездные экзамены оканчивались неудачей. Он пробовал четыре раза, и однажды, когда он входил в экзаменационный комплекс в Гуанчжоу, ему в руки сунули стопку брошюр с переведенными отрывками из Библии, выпущенных сингапурским филиалом Лондонского миссионерского общества. Хун взял их, чтобы изучить как-нибудь потом.

В отличие от иезуитов в XVII веке – всесторонне образованных священников, сосредоточивших все свои таланты и проповеднический пыл на дворе и чиновничестве, протестантские проповедники действовали на более низком социальном уровне. Вместо того, чтобы проводить доктринальные параллели с конфуцианской традицией и надеяться на крещение империи сверху вниз, они старались спасать отдельные души и опровергать ереси. Слово Божье, как можно более точно переведенное, широко распространенное и самоотверженно подкрепленное личным примером, сочли достаточным для выполнения этой задачи. На Хун Сюцюаня оно действительно подействовало весьма таинственным образом. Хун, теперь работавший в деревне школьным учителем, начал видеть галлюцинации и необычные сны[771]. Когда позднее он все-таки решил прочитать врученные ему брошюры под названием «Добрые слова для увещевания в нынешние времена», он понял, что его сны были на самом деле видениями. Бородатый господин с роскошными волосами, вручивший ему меч, был сам Господь Бог, а молодой человек, который научил его обращать меч против злых демонов и затем принял его как брата, был Иисус Христос. Поэтому Хун должен быть стать следующим сыном Божьим, китайским сыном Бога. Очевидно, меч означал, что ему доверена трудная миссия искоренить идолопоклонство и совершить для Китая чудо искупления, которое его старший брат Иисус совершил в Западном мире.

Открыто объявив о своей цели и проявив себя вдохновенным проповедником, Хун обратил в новую веру друзей и родственников в сельском Гуандуне и начал уничтожать местные буддийские и конфуцианские святыни. Однако это пришлось по нраву не всем. Он был вынужден переместиться из Гуандуна в соседнюю Гуанси, где успешно сформировал общину «поклоняющихся Богу». В 1847 г. Хун вернулся в Гуанчжоу и там расширил свое знакомство с Библией благодаря беседам с баптистским миссионером из Теннесси. Преподобный Айзекер Джейкокс (sic) Робертс первым воспользовался теми возможностями, которые давал миссионерам китайско-американский договор. Человек непростого характера, он позже сообщал, что Хун, хотя и был готов к крещению, так и не получил его: он, Робертс, не был «полностью удовлетворен его подготовкой»[772].

Вернувшись к «поклоняющимся Богу» в ущелья Гуанси, Хун снова занялся вербовкой сторонников. Его миссия стала приобретать отчетливо политический и военный характер. Община запасала оружие и порох, разрабатывала условные сигналы, занималась строевой подготовкой и строила планы. Кроме рассказов о своих видениях и уничтожения святынь Хун и его ближайшие подвижники, получившие некоторое образование, начали работать над соединением своей искренней веры с тем, что им было известно об историческом прошлом Китая. Отправной точкой и источником вдохновения для их военизированной организации, по-видимому, послужили «Чжоу ли» («Установления Чжоу») – фундаменталистский текст, описывающий утопическое общество, в котором имена соответствовали реальности, написанный предположительно Чжоу-гуном и с тех пор не раз вдохновлявший реформаторов. В те далекие времена, как полагали «богомольцы», Китай первым получил «изначальное учение Небесного Отца». Затем он поделился этим учением с большим миром, где оно выжило и было обновлено. Но в самом Китае, первом доме Неба, оно было перевернуто с ног на голову чередой «дьявольских» захватчиков после падения империи Хань. Дорога Чжунго ушла в сторону от истинного пути. Маньчжуры – «бесы» или «демоны», как их называли тайпины – были последним воплощением этих «дьявольских» узурпаторов, и, подобно святилищам и идолам, их следовало уничтожить. Только тогда можно будет восстановить на земле Тайпин Тяньго, «Небесное государство великого благоденствия». Этот девиз, под которым движение приобрело известность, превосходно сочетал в себе христианское Тяньго, «Царство Небесное», с чжоуским или даосским «великим благоденствием».

Другие тогдашние движения, такие как «красные повязки» («красноголовые») и «Триада», также выступали против маньчжуров и Цин, которых считали чужаками и узурпаторами. Они хотели перевести часы обратно на 1644 г. и восстановить империю Мин. Но тайпины выступали против Цин как последней в длинной череде еретических чужеземных династий. По их мнению, часы следовало перевести на 221 г. Это вполне согласовалось с важными новыми тенденциями тогдашней мысли. Ученые XVIII века, тоже не питавшие никакой симпатии к Цин, обвиняли в падении коренной империи Мин неоконфуцианство Чжу Си (автора «Четверокнижия» и связанного с ним «изучения всех вещей») и Ван Янмина (и его опасно зыбкое «прирожденное чувство» правильного и гуманного). Поэтому они тоже обращались к старинным традициям и особенно к империи Хань, в пору которой классические тексты еще сохраняли первозданную чистоту и не были искажены дальнейшими толкованиями. Практикуя так называемые доказательные расследования, эти ученые изучали классику, вооружившись научными методами лингвистики, географии и астрономии, и таким образом восстановили определенную жизнеспособность конфуцианских исследований.

Ранее другой минский лоялист Ван Фучжи (ум. 1692) развернул аналогичную антиманьчжурскую аргументацию, но с совершенно иными результатами. Подвергнув сомнению господствовавшее представление о том, что чужеземные захватчики всегда склонялись перед более развитой культурой Чжунго и постепенно ассимилировались ею, Ван Фучжи предположил, что ханьские и неханьские ценности на самом деле несовместимы. Чуждые режимы искажали китайскую цивилизацию, а не растворялись в ней, и это предвидел Конфуций. Поэтому, писал Ван Фучжи, «уничтожение [чужаков] ради спасения наших людей можно считать гуманным, обман и притеснение их можно считать проявлением верности, присвоение их земель и имущества… можно считать праведным»[773]. Ван Фучжи искал лишь обоснование для протеста против маньчжурской империи Цин, но в этих настроениях философы других времен обнаружили «первые нерешительные поползновения в сторону национальной традиции». Эти этноцентрические и всеобъемлющие поиски еще не тянули на «новую органическую традицию» ханьской самоуверенности. Но Хун Сюцюань и тайпины внесли значительный вклад в эксперименты в этой области, хотя их философия в целом была «фантастической, иллюзорной и интеллектуально неприемлемой для высокопоставленных китайцев того времени»[774]. Случайно или нет, тайпины черпали из тех же источников, которые питали китайский национализм более позднего периода: антипатии цинскому империализму на основании его чуждого происхождения, стремления вернуться к разумно организованному аграрному обществу, устойчивых представлений о срединном положении Китая (даже в рамках христианской вселенной), стремления к социальной справедливости и равенству полов, а также поддержки общего китайско-ханьского самосознания через происхождение и культуру, а не династические мандаты и историографические санкции.

Спустя три года в окрестностях Гуйпина в Гуанси Хун и его сообщники собрали около двадцати тысяч последователей. Некоторые из них обладали полезным опытом: они ранее состояли в пиратских шайках и повстанческих отрядах или работали на местных рудниках. Многие из них, мужчины и женщины, были из народа хакка. У некоторых обнаружился настоящий талант к военной тактике и организации. В общине поддерживали строгую дисциплину: опиум, алкоголь, табак, азартные игры и секс были запрещены как из религиозных, так и из практических соображений. Деньгами и имуществом пользовались сообща, бинтование ног запретили, косы обрезали и разрешали отращивать волосы. Довольно часто собирались для молитвы и бесед, каждый седьмой день отводили для отдыха и богослужения. Все это едва ли могло остаться незамеченным, и в конце 1849 г. «поклоняющиеся Богу» с трудом избежали преследования властей. Вскоре после этого Хун официально объявил себя «царем небесным», и вся его община вышла из района Гуйпин и направилась на север через холмы к водоразделу Янцзы.

Миграция вскоре превратилась в крестовый поход. «Великий поход тайпинов» длился более двух лет (1851–1853) и вывел их из гуйпинского захолустья на главную сцену в Нанкине. Иногда его сравнивают с исходом Моисея из Египта или хиджрой пророка Мухаммеда, однако в военном отношении этот поход более явно напоминал разразившиеся после хиджры арабские завоевания. Если искать ассоциации ближе к дому, самым похожим прецедентом было стремительное продвижение Хуан Чао в 879–880 гг., когда он повел армию повстанцев на север тем же маршрутом, чтобы уничтожить империю Тан. Как и Хуан Чао, тайпины продвигались с переменным успехом. Несмотря на фанатизм, взять хорошо защищенные города Гуйлинь и Чанша им не удалось. Они собирали тысячи сторонников и перебежчиков, но чем больше становилось это небесное воинство, тем больше ему требовалось продовольствия и боеприпасов. В этом отношении, хотя захват Юэчжоу на озере Дунтинху тоже сыграл важную роль, поворотным моментом стало взятие городов Учан и Ханькоу в среднем течении Янцзы. Получив оружие, деньги, припасы и прежде всего корабли, армии тайпинов начали передвигаться по реке. Аньцин ниже по течению сдался в начале 1853 г., а затем, сопровождаемый массовой резней всего маньчжурского населения, пал высокостенный мегаполис Нанкин. За ним последовал Чжэньцзян у слияния реки с Великим каналом. В марте 1853 г. «царь небесный» с помпой вступил в Нанкин: его несли в золотом паланкине, на плечах у него красовалась драконья мантия китайского императора, а на голове – позолоченная корона христианского короля.

Прибыв в «южную столицу», где основатель Мин провозгласил начало своего правления, командиры тайпинов, похоже, решили последовать его примеру. Вместо того чтобы двигаться дальше к Пекину, они задержались для создания нового Иерусалима и наслаждений плодами победы. Движущая сила и эффект неожиданности были утрачены, паника улеглась. Когда через два месяца наступление возобновилось, более мелкие экспедиционные армии, уже без «царя небесного», направились на север в Пекин и на запад вверх по Янцзы, где силы Цин успели отбить Аньцин и Учан. Но там повстанцев уже ожидали. Чтобы помешать их переправе, с Хуанхэ вывели все корабли; маньчжурские «знамена» собрались, готовые дать решительный отпор. Тайпины повернули на запад в Кайфэн и получили некоторую помощь от повстанцев-няньцзюней. К тому времени, когда они подошли к Пекину, начало сказываться отсутствие кавалерии. Хуже того, начиналась северная зима. Это был новый опыт для народа хакка из Гуанси. Повстанцы остановились за пределами Тяньцзиня и не пошли дальше. Подкрепления прибыли в 1854 г., и кампания возобновилась, но только для того, чтобы обернуться чередой бессмысленных осад. В 1855 г. ее прекратили.

Поход на запад имел больший успех. Повстанцы закрепили за собой Аньцин и вернули Учан, но позже снова уступили его провинциальной армии из Хунани. С силами, доходившими до сотен тысяч человек, и контролем над жизненно важным коридором Янцзы на расстоянии около пятисот километров, государство тайпинов как будто сидело верхом на империи. Сучжоу, Шанхай и другие богатые города дельты оказались под угрозой. Торговля в регионе замерла. На тайпинов обратил внимание большой мир. Англо-американские миссионеры, почувствовавшие триумф, о котором не смели даже мечтать, призывали поддержать повстанцев. Преподобный У. А. П. Мартин ожидал, что они «совершат в империи революцию, открыв ее обширные провинции проповедникам Евангелия»[775]. Французы отнеслись к происходящему скептически: вандалы оскверняли католические образы наравне с буддийскими и конфуцианскими. Другие иностранные державы, первоначально настроенные оптимистично, стали более осторожными, когда северная экспедиция повстанцев потерпела неудачу; армия Цин при этом прочно держалась в холмах за Нанкином вокруг гробницы императора Хунъу. Кроме того, у всех наблюдателей вызывала глубокие сомнения неопытность тайпинов, особенно после того, как их литературное творчество было тщательно изучено и наружу начали просачиваться полученные из первых рук сведения о Небесном государстве.

Иностранцы, дошедшие до Нанкина, не могли не оценить дисциплину тайпинов и их преданность делу. На них произвело большое впечатление их идеализм и пуританское воздержание, неведомое другим ополченцам того времени, важная роль, отведенная женщинам (включая военное командование), всепроникающий дух братства и совместное пользование ресурсами. На бумаге и в заметной степени на практике Тайпин Тяньго было в равной мере царством и республикой. Мужчины и женщины жили отдельно, те и другие пользовались равными правами, и всем были предоставлены равные наделы земли. Однако во всем ощущалась наивность и самонадеянность. Даже миссионеры были ошеломлены невежеством тайпинов; они приходили в ужас при виде жертвоприношений животных в тайпинских часовнях, их оскорбляли покровительственные высказывания о том, что «Наш Господь (то есть Хун) – это и ваш Господь», их приводили в замешательство вопросы тайпинов, касавшиеся личных особенностей Бога: «Насколько высок Бог? Насколько он широк в плечах? Большой ли у него живот? Он пишет стихи? Как быстро?» и т. д.[776]

Этот список вопросов возник в ответ на обращенный к тайпинам список вопросов политического характера, составленный британской миссией в Нанкине в 1854 г. Голос англичан в этом вопросе был решающим и, хотя первоначально Британия колебалась, ее отношение к тайпинам постепенно испортилось. Тайпинские правители – старшие помощники Хуна, недавно коронованные как цари четырех сторон света Небесного государства – вели себя с иностранцами так же неуважительно, как любой цинский чиновник. И они, и сам Хун уже погрязли в роскошной жизни, окруженные наложницами, что противоречило и десяти заповедям, и аскетичному образу жизни их трудолюбивых подданных. Внутри тайпинского руководства возникли глубокие разногласия. В 1856 г. страшная кровавая битва унесла десятки тысяч жизней: были свергнуты два «царя» и перебиты все их сторонники. Небесное государство всеобщего благоденствия стало больше похоже на адское царство великих чисток. Именно это, а также военные неудачи движения настроили международное мнение против тайпинов и в пользу Цин.

Для Цин голос англичан также оказался решающим. Англичане обладали самым большим флотом – единственным способным снова открыть Янцзы. Молодой император Сяньфэн (пр. 1851–1861), крайне подозрительно относившийся к англо-тайпинским контактам и в целом не доверявший иностранцам, попросил англичан о военно-морской поддержке в борьбе с тайпинами. Англичане отклонили просьбу, сославшись на нейтралитет. Другие державы придерживались такой же позиции, хотя совершенно не скрывали своих контактов с повстанцами, хотя бы для того, чтобы припугнуть Цин. Однако на деле англичанами двигали иные соображения: они только что выдвинули требование о пересмотре договора 1842 г. и были уверены, что тайпинская угроза поставит двор Цин в невыгодное положение и заставит его пойти на уступки.

Пересмотр договора означал его переписывание. При поддержке французов и американцев англичане требовали открыть больше портов, предоставить им широкий торговый доступ в Китай, разместить в Пекине постоянное посольство, легализовать торговлю опиумом, покончить с пиратством и отменить внутренние транзитные пошлины. Это был первый список требований, но, как и в случае с предыдущим договором, вскоре нашелся повод его расширить. Чередование переговоров с артиллерийскими обстрелами весьма напоминало события, предшествовавшие заключению первого договора. Переговоры начались, но были приостановлены, когда в конце 1856 г. принадлежавшая Китаю, но базировавшаяся в Гонконге лорча (маленький грузовой корабль) была заподозрена в пиратстве и захвачена властями Гуанчжоу. Корабль назывался «Стрела», и его юридический статус был весьма спорным. Но этого инцидента оказалось достаточно, чтобы Британия развязала «войну “Стрелы”» (1856–1860).

Несмотря на то что в это же время Британия вела войны в Крыму и в Индии (там бушевало восстание сипаев), у нее нашлось достаточно кораблей для англо-французского экспедиционного корпуса. Объединенные войска штурмовали Гуанчжоу, захватили и депортировали губернатора, заняли город, а затем отплыли на север. В апреле–мае 1858 г. англо-французские войска взяли укрепления Дагу в устье Бэйхэ и достигли Тяньцзиня. Пекин снова был оставлен на милость иностранцев, и Цин опять капитулировала. Результатом стал крайне невыгодный для Китая Тяньцзиньский договор. Поскольку теперь англичанам и французам требовалось компенсировать еще больше оскорблений и возместить еще больше убытков, они выдвинули такие тяжелые условия, что даже один из участников переговоров с их стороны посчитал их необоснованными. «Мы просим или, скорее, диктуем то, чего… китайцы не могут гарантированно обещать и чего, по всей справедливости, от них нельзя ожидать»[777]. В дополнение к первому списку англичане и французы потребовали открыть еще шесть портов, четыре из них находились в тщательно охраняемых районах Тайваня, Шаньдуна и Маньчжурии. Янцзы, а вместе с ней самые богатые провинции империи, должны были открыться для внешней торговли сразу после подавления восстания тайпинов. На реке открывались четыре порта, включая Нанкин и Ханькоу. Перемещения в портах и их окрестностях становились беспрепятственными, а тем, кто хотел отправиться дальше, следовало предоставить паспорта. Христианские проповедники получали защиту (принять участие в экспедиционном корпусе французов вынудили нападения на католических миссионеров). Британского посола в Пекине могли сопровождать семья и слуги – всех их следовало подобающим образом разместить. Опасное слово и запрещалось использовать в отношении иностранцев. Импорт опиума, хотя его употребление по-прежнему оставалось вне закона, надлежало легализовать при условии разумной таможенной пошлины.

Из всех этих требований наименее приемлемым оказалось постоянное проживание британского посла в Пекине – так же как это было шестьдесят пять лет назад, во времена посольства Макартни. Главным образом из-за этого двор так долго увиливал от ратификации договора. В 1859 г. на фоне продолжающихся переговоров китайцам удалось отбить новое нападение англо-французского отряда на укрепления Дагу. Этот неожиданный триумф воодушевил цинский двор, побудив совершенно отказаться от обсуждения договора, и заставил иностранцев действовать более решительно. Через год около двадцати тысяч британских и французских войск штурмовали Дагу, захватили Тяньцзинь, а затем, распаленные известиями о казни попавших в плен однополчан, разрушили летнюю резиденцию цинских императоров в Жэхэ. Летний дворец близ Пекина Юаньминюань, причудливый китайский Лувр, построенный для императора Цяньлуна иезуитами, был разграблен и сожжен. Хотя для мировой архитектуры это была не слишком большая потеря, престижу Цин она нанесла тяжелейший удар.

Несмотря на отсутствие императора – он как раз вовремя бежал в Маньчжурию – двор в тот же день запросил мира. Переговоры, результатом которых стала Пекинская конвенция 1860 г., интересны не столько обозначенными в них условиями (ратификация договора 1858 г., еще одно крупное возмещение убытков, добавление части полуострова Цзюлун к Гонконгу, превращение Тяньцзиня в открытый порт), сколько их участниками. От имени двора на переговорах выступал князь Гун, брат императора Сяньфэна, проявивший себя как реалистичный и находчивый политик. Он играл ведущую роль в международных отношениях империи в течение следующих тридцати лет, завоевав уважение своих противников и репутацию смелого реформатора. Когда император Сяньфэн умер в возрасте тридцати лет через год после заключения Пекинской конвенции, его мать, вдовствующая императрица Цыси, позаботилась о том, чтобы после него трон достался несовершеннолетним правителям. Это обеспечило ее господство, но ввело элемент неопределенности в престолонаследие. Князь Гун был одним из тех, кто обеспечивал порядок, преемственность и реалистичную политику, благодаря которым этот период получил название чжунсин, «реставрация».

Другим новичком на переговорах стала Россия. Воспользовавшись тем, что Цин запуталась в отношениях с западными державами и не могла избавиться от тайпинов, царское правительство снова подняло вопрос о северо-восточных границах Маньчжурии. Российские экспедиции повторно исследовали Хэйлунцзян (Амур) и нашли крайне мало признаков маньчжурской администрации к северу от нее и в длинной прибрежной области к востоку от ее притока Усули (Уссури). Цин утверждала, что вся эта обширная территория является частью ее маньчжурского наследия, однако запретила создавать ханьские поселения там или в любых других областях Маньчжурии. Русские претендовали на этот район главным образом ради возможности приобрести в его самой южной оконечности незамерзающий тепловодный порт на Тихом океане.

Русско-китайские переговоры по этому вопросу совпали с переговорами между англо-французскими войсками и Цин по Тяньцзиньскому договору. Умело вклинившись в роли посредника, втайне пообещав поддержку Цин и обратив в свою пользу все ее слабости, русские дипломаты добились подписания договора, «который открыл всю северную границу империи Цин от Маньчжурии до Синьцзяна для политического и коммерческого влияния России»; более того, последующая демаркация маньчжурской границы отдала России всю территорию к северу от Амура и к востоку от Уссури[778]. Там через некоторое время был построен Владивосток – единственный в России тихоокеанский порт, пригодный к использованию круглый гол.

В Нанкине «поклоняющиеся Богу» тайпинского царства с интересом наблюдали за всеми этими событиями. Однако они не предпринимали никаких попыток воспользоваться ими до 1861 г., когда было уже слишком поздно. В том году войска тайпинов двинулись на восток в дельту Янцзы, заняли Сучжоу, затем Ханчжоу и Нинбо и угрожали Шанхаю. Восставшие заверили иностранцев, что их концессии и торговые предприятия не пострадают, и действительно, в оккупированном договорном порту Нинбо тайпины вели себя вполне образцово. Но западные державы к этому времени уже добились от Пекина выполнения всех своих требований и хотели мирно наслаждаться новыми привилегиями, особенно доступом к портам Янцзы. Поэтому они не меньше Цин были заинтересованы в том, чтобы покончить с восстанием. Империи Цин предоставили пушки и канонерские лодки, транспорт, боеприпасы и финансовые займы. Вместе с войсками Цин сражались знаменитые подразделения добровольцев, состоявшие в основном из китайских нерегулярных частей, однако снаряженных и обученных по западному образцу и находившихся под командованием французских, американских и британских офицеров. Отряд под командованием французов назывался «армией, не знающей поражений», его англо-американский эквивалент – «всегда побеждающей армией». Это был всего лишь перевод названий, выбранных китайцами во время вербовки: звания не были честно заработаны в бою; на самом деле обе армии не раз терпели поражения. Но с современными винтовками, гаубицами, полевыми орудиями на конной тяге и харизматичными командирами (сначала это был американский авантюрист Фредерик Т. Уорд, позднее богобоязненный британский герой Чарльз Гордон) они помогли отбить нападения на Шанхай и вернуть города Чжэцзян и Цзянсу.

В 1863 г. силы тайпинов окончательно утратили сплоченность, а их столица была взята в осаду. Ее падение в следующем году сопровождалось очередной резней (увы, не первой и не последней в истории Нанкина). «Небесного царя» Хун Сюцюаня, в последнее время не появлявшегося на публике, среди жертв не было. Он умер за несколько недель до этого от сверхъестественных причин: его лекари диагностировали переедание «манны небесной». Принять вслед за Сыном Божьим мученическую кончину ему не удалось. Убедительно предсказанное отмщение Небес также ни в чем не проявилось. Остатки его войска рассеялись по разным уголкам империи и слились с другими повстанческими группами, и к 1870 г. движение прекратило свое существование.

Сегодня в Нанкине в минском садовом комплексе находится небольшой Музей истории Небесного государства тайпинов. Следуя современной моде, экспонаты и фотографии рассказывают не столько о самих тайпинах, сколько о тех, кто с ними боролся. Много внимания уделено подвигам «всегда побеждающей армии» и «армии, не знающей поражений». Но хорошо представлены армии из Хунани и Аньхоя под командованием провинциальных генералов Цзэн Гофаня и Ли Хунчжана. Цзэн, его протеже Ли (оба участвовали в подавлении восстаний еяньцзюней) и Цзо Цзунтан (положивший конец мусульманским восстаниям на западе в 1870-х гг.) представляли собой наследие двух десятилетий мятежа.

К этому времени маньчжурские «знамена» безнадежно отстали от жизни и не могли обуздать повстанцев, поэтому губернаторам и генерал-губернаторам провинций рекомендовали, взяв пример с Цзэн Гофаня из провинции Хунань, собирать и тренировать собственные войска. Чтобы платить солдатам жалованье, им предоставили право сбора налогов, в том числе право на продажу степеней и пошлины на внутреннюю торговлю. Последние (лицзинь) приносили особенно большие доходы, предназначенные исключительно для провинциальных администраций, в то время когда имперские доходы от регулярного налогообложения падали из-за беспорядков. Новые армии, лучше оснащенные и получавшие больше денег, хорошо зарекомендовали себя и в основном успешно сдерживали тайпинов во второй половине 1850-х гг. Но в перспективе эта ситуация была такой же взрывоопасной, как в конце эпохи Тан, когда обладавшие собственными армиями генерал-губернаторы приграничных провинций запросили высокую цену за помощь династии.

В конце XIX века пострадала не столько династия, сколько империя. Обладая собственными военными и финансовыми ресурсами, провинциальные администрации обрели немалое влияние и проявили активность, которая помогла укрепить династию и стабилизировать экономику. Но это возвращение, или «реставрация», было достигнуто дорогой ценой. По мнению иностранных наблюдателей, империя созрела для раздела. Русские обсуждали планы отделения Монголии, Маньчжурии и Синьцзяна, англичане начали интересоваться Тибетом, французы, недавно закрепившиеся в так называемом Индокитае, проявляли собственнический интерес к провинциям Гуанси и Юньнань, а преображенная реформами Мэйдзи Япония предъявила претензии на острова Рюкю и демонстрировала интерес к Корее, вскоре распространившийся и на Маньчжурию.