Как большинство других китайских империй, Цин погубили не нападения внешних врагов, а внутренние противоречия. Подобно империи Тан после восстания Ань Лушаня, Цин тоже сумела на какое-то время окрепнуть после масштабных мятежей и иностранных посягательств в середине XIX века и просуществовала до начала XX столетия. Но иностранцы по-прежнему оставались неподалеку, и их присутствие подрывало власть императора, дискредитировало лежавшую в ее основе конфуцианскую идеологию и разжигало протесты и беспорядки. Все династии были обречены – Айсинь Гиоро пала бы и без иностранного вмешательства. В сущности, она продержалась так долго как раз благодаря иностранному вмешательству. Чего нельзя сказать об империи. Если падению династии способствовали внутренние причины, то империю разрушили сторонние силы.

К тому времени, когда в конце 1830-х гг., через сорок лет после миссии Макартни, начались Опиумные войны, европейские суда торговали на китайском побережье уже более трехсот лет. Почти все это время убежище и сносное жилье на китайской земле иностранцам давал португальский анклав в Макао. Объем торговли неуклонно увеличивался. Со временем основные иностранные партнеры поменялись, как поменялись и самые востребованные товары. Ближайший к Макао порт Гуанчжоу, которым ограничивалась иностранная торговля с середины XVIII века, превратился в крупный финансовый и культурный центр. Иностранным торговцам разрешалось жить там без жен и только во время торгового сезона, и они не должны были выходить за пределы острова Шамянь. Сегодня это поросший лиственными деревьями живописный уголок под эстакадами, но тогда он был просто голым илистым берегом, вдоль которого тянулся ряд зданий в «колониальном стиле» под флагами соответствующих стран.

В торговых контактах между Западом и Востоком не было ничего неизбежно разрушительного. С географической и идеологической точек зрения они стояли далеко не на первом месте в списке проблем аграрной империи, столкнувшейся с необходимостью управлять стремительно растущим населением, а также облагать налогами и распределять результаты его труда. Зарубежный импорт был выгоден для экономики – он приносил ликвидные средства (серебро) и некоторые виды полезного сырья (руды, специи, меха, а в последнее время еще и хлопок). Торговля давала государству доход, а лично императору – неиссякаемый источник финансов в виде отступных, которые отправляли непосредственно в Пекин купеческие объединения Гуанчжоу; и, конечно, она приносила выгоду всем, кто непосредственно ею занимался, как китайцам, так и иностранцам. Как подчеркивал Макартни, ни они, ни их правительство, ни император ничего не выиграли бы, помешав развитию торговых отношений. Споры возникали в основном из-за неуплаченных долгов и пьяных дебошей. У обеих сторон было много поводов для недовольства, но в целом преобладал коммерческий здравый смысл. В торговле участвовали разные страны: поначалу испанцы, потом французы и американцы. Португальцы вели практически монопольную торговлю большую часть XVI века, в XVII веке преобладали голландцы, а в начале XVIII века большинство кораблей были английскими.

Образованная в 1600 г. с целью конкуренции в азиатско-европейской торговле пряностями, Лондонская (или Британская) Ост-Индская компания, после того как голландцы вытеснили ее с индонезийских Островов пряностей, нашла утешение в благоприятных условиях торговли и основании крупных факторий на побережье Индии. Благодаря монополии на челночную торговлю между Лондоном и Востоком, компания импортировала из Индии в Великобританию в основном готовые хлопчатобумажные ткани; кроме того, она и ее представители, действовавшие в частном порядке, участвовали в немонополизированных торговых перевозках между портами Востока[756]. Из фактории и порта компании в Мадрасе (современный Ченнаи) группа таких вольнонаемных представителей под руководством братьев Элайху и Томаса Йеля отправила первый корабль в Гуанчжоу в 1691 г. По их расчетам, гостеприимство в соседнем Макао им должны были обеспечить дружеские отношения между Англией и Португалией, существовавшие со времен женитьбы Карла II на Екатерине Брагансской, а разрешение на торговлю в Гуанчжоу зависело от того, вспомнят ли власти Цин об их прежних связях на Тайване с Чжэн Чэнгуном (Коксинга) и его сыном. Несмотря на ряд возникших поначалу недоразумений, они не разочаровались. К концу XVII века корабли Британской Ост-Индской компании ежегодно отправлялись в порт под названием Кантон (вероятно, изначально это было слово «Гуандун» – так иностранцы называли столицу провинции – Гуанчжоу).

В 1700 г. Ост-Индская компания рассматривала Китай лишь как запасной вариант, но вскоре он стал для нее настоящим золотым дном. К 1770 г. торговля в Гуанчжоу была самым важным и прибыльным направлением ее обширной деятельности. Во многом это зависело от оптовых поставок уникального и весьма востребованного успокаивающего препарата – но не опиума, а чая. Любовь англичан к этому напитку не знала границ. «Двести тысяч фунтов, проданные компанией в Лондоне в 1720 г., превратились в миллион фунтов в год к концу десятилетия… В 1760 г. оборот составлял чуть меньше трех миллионов, а к 1770 г. девять миллионов фунтов»[757]. В XIX веке показатели удвоились, затем снова удвоились. Фарфоровую посуду, которую когда-то упаковывали в чай, чтобы она не разбилась в дороге, теперь везли в основном как балласт, поскольку груз высушенных листьев был слишком легким для парусных судов. Даже более чем стопроцентный налог на британский импорт не привел к падению спроса на чай. Жители британских колоний тоже пристрастились к чаю. Как известно, протест против реэкспорта из Британии товара, который ко времени прибытия в Бостон непомерно вырастал в цене, положил начало войне, стоившей британской короне ее североамериканских территорий.

Хотя Акт о снижении пошлины на чай 1784 г. снизил ее до 12,5 %, налоги вскоре снова выросли. В 1830-х гг. чай составлял почти 10 % всех доходов британского правительства. Но этим дело не ограничивалось; на принятие такого закона повлияло знание, что сопоставимые партии чая достигали главных улиц Британии без всякого налогообложения. Чтобы обойти монополию Ост-Индской компании и требования британского Казначейства, частные авантюристы и контрабандисты, многие из которых были британцами, проводили свои торговые операции под флагами конкурирующих Ост-Индских компаний Бельгии, Швеции, Дании и Австро-Венгрии. Они тоже покупали товар в Гуанчжоу, но отправляли его обычно в Голландию, откуда чай контрабандным путем везли через Северное море. Ночные рейды и периодические стычки в прибрежных водах Британии в XVIII веке предвосхитили аналогичные сцены в прибрежных водах Китая в XIX столетии. Впрочем, отношение англичан к чаю и отношение китайцев к опиуму радикально отличалось; чай бодрил общество, и ему были рады – опиум разрушал общество и был запрещен. Но с чисто экономической точки зрения они составляли одинаковую проблему.

Чай, в основном дешевый черный и не из Гуандуна, а из более северных провинций, покупали за серебро. Британская Ост-Индская компания предпочла бы бартер, но остальные статьи британского экспорта пользовались в Китае крайне незначительным спросом. Шерстяные ткани были не нужны в жарком и влажном Гуандуне, и, как сказал император послу Макартни, Китай пока еще не имел ни малейшей нужды в товарах британского производства. Таким образом, торговый баланс в XVIII веке складывался однозначно в пользу Китая. Постепенно Поднебесная привыкла полагаться на этот богатый источник серебра, в то время как британские производители и экономисты осуждали пренебрежение национальными интересами и протестовали против «утечки звонкой монеты». Кроме серебра в обмене могла участвовать индийская продукция, особенно хлопок-сырец, который отправляли из Бомбея (ныне Мумбаи) в Гуанчжоу. Ту же роль играла кольцевая торговля, включавшая отправку индийского текстиля на рынки Юго-Восточной Азии и специй и кулинарной экзотики Юго-Восточной Азии в Китай. Именно в этой трехсторонней торговле, осуществляемой в основном не относившимися к Ост-Индской компании авантюристами и торговыми агентствами, при участии торговых сообществ малайских и индонезийских портов, среди которых важное место занимали китайские эмигранты, впервые стал очевидным потенциал индийского опиума.

В Китае опиум местного производства, предназначенный, как и в Европе, главным образом для медицинского использования, потребляли уже как минимум тысячу лет. Но обычай курить опиум, чтобы достичь наркотического опьянения, вместо того чтобы принимать его внутрь в виде настойки, возник, судя по всему, на Тайване в XVII веке. Возможно, это был результат экспериментов с курением табака, который тогда тоже был новинкой. Привычка распространилась на материк. Император Юнчжэн объявил опиумные курильни и продажу опиума вне закона, но сам препарат не запретил. Дальше опиум проник на юго-восток Азии, где уже имелся опиум индийского производства и откуда китайцы и европейцы начали отправлять партии опиума в Китай начиная с 1720-х гг.

В 1773 г. Ост-Индская компания полностью контролировала выращивание мака и производство опиума в Бенгалии. К этому времени в Китай попадало около тысячи сундуков (примерно 60 тонн) опиума в год. В 1796 г., в год отречения императора Цяньлуна, этот показатель увеличился в четыре раза, но после этого по приказу властей Гуанчжоу компания прекратила экспорт опиума в Китай. Пренебречь запретом китайской стороны значило рискнуть введением эмбарго на закупку чая, что было немыслимо. Вместо этого принадлежавший компании урожай индийского опиума начали продавать на аукционе в Калькутте. Его раскупали частные синдикаты и агентства, которые затем отправляли его в Гуанчжоу в еще большем количестве. Цены снижались – спрос увеличивался. Вместе с прибылью грузоотправителей и дилеров росло и официальное беспокойство в Пекине. Император Цзяцин (преемник императора Цяньлуна, пр. 1796–1821) ввел высокие штрафы для курильщиков опиума. Он полностью запретил ввоз опиума, а это означало, что теперь отказаться от явного участия в торговле пришлось и торговцам Гун-хан в Гуанчжоу. Последствия оказались почти такими же, как и в случае с Ост-Индской компанией: сделки переместились подальше от берегов и полностью вышли из-под контроля. Сингапур, приобретенный англичанами в 1819 г. и развивавшийся как свободный порт, привлекал китайских эмигрантов и огромное количество кораблей; это была идеальная перевалочная база для торговли опиумом. Из Сингапура суда, не все из которых были британскими, доставляли сундуки с опиумом на остров Линьтин в устье реки Чжуцзян, к огромным кораблям, пришвартованным в его окрестностях, и быстрым клиперам, следующим к побережью. Из мелких заливов и бухт им навстречу выходили небольшие хорошо вооруженные гребные суда. Их обычно ожидали – все сроки и условия заранее согласовывались в Гуанчжоу. Сундуки грузили с одного борта на другой, а затем доставляли на берег.

Перекликаясь с экспоненциальным ростом ввоза чая в Великобританию в 1828 г., импорт индийского опиума составил свыше тринадцати тысяч сундуков, и к 1836 г. снова удвоился. К тому времени «общий оборот импорта составлял около восемнадцати миллионов долларов, что в XIX веке делало опиум самой прибыльной торговой статьей в мире»[758]. Синдикаты и агентства, оперировавшие поставками (в основном британские, но также американские), искали покровительства у Ост-Индской компании в Гуанчжоу и вкладывали прибыль от торговли в осуществляемые компанией закупки чая. Это был идеальный способ конвертировать – или отмыть – опиумные доходы (и другие доходы, извлеченные из империи Цин) и перевести их в лондонские фонды, загородные поместья и места в парламенте. Поэтому в конце 1820-х гг. иностранные закупки чая больше не требовали затрат на серебряные слитки – опиумных кредитов было более чем достаточно. Серебро больше не текло рекой в Китай – оно покидало его. К 1830-м гг. оно вытекало со скоростью около девяти миллионов лянов в год. Торговый баланс изменился. Настал черед имперских чиновников в Пекине беспокоиться о национальных интересах и жаловаться на «утечку звонкой монеты». В Китае, и особенно на юге, спрос на серебро повысил его стоимость относительно медной наличности, вызвав такую же, как во времена Мин, тревогу среди тех слоев населения, которые зарабатывали медные деньги, но налоги обязаны были платить серебром. «Сокращение роста, безработица и городские беспорядки (еще один букет проблем, обычно сопровождающий упадок династии) напрямую связаны… с этим внезапным драматическим, даже катастрофическим сдвигом в платежном балансе»[759].

При императоре Даогуане (пр. 1821–1850) официальное беспокойство по поводу опиума и последствий его употребления нарастало. Изучались мнения, подавались петиции и проводились совещания. Многие чиновники выступали за легализацию опиума, введение государственных монополий и лицензий на его продажу. По их мнению, запреты не имели успеха: обеспечить наказание в случае их неисполнения было непросто, и сами правоохранительные органы были слишком коррумпированы. Гораздо эффективнее бороться с потреблением опиума и с коррупцией могли бы карательные тарифы. Они принесли бы в казну существенные доходы, а государственный контроль заставил бы иностранных торговцев более строго придерживаться предписаний китайских властей.

Последнее было особенно актуально, поскольку в 1833 г. британское правительство под давлением британских производителей, стремившихся получить доступ на рынки Китая, положило конец монополии Ост-Индской компании на торговлю между Китаем и Лондоном. Внешняя торговля с Индией была открыта для всех желающих двадцатью годами ранее. В обоих случаях отмена государственного контроля была частью давно начавшегося наступления на Ост-Индскую компанию, которая в результате стала просто козлом отпущения для официальной политики. Для Китая это означало, что за деятельностью иностранного торгового сообщества в Гуанчжоу теперь наблюдала не Ост-Индская компания, а британское правительство. Первый суперинтендант его величества прибыл в Макао в 1834 г. – это был лорд Уильям Непир. Поскольку он представлял не торговую компанию, а суверенную власть, ему поручили общаться только с мандаринами подобающего статуса, такими как цинский генерал-губернатор в южных провинциях, а не с торговцами Гун-хана или таможенниками. Однако Пекин не уведомили об этих изменениях; и разумеется, он бы их не санкционировал в силу их абсолютной неприемлемости. Непир, прибывший из Макао в Гуанчжоу, стоял на своем. Ему приказали удалиться, он отказался, что стало причиной блокады. Он вызвал пару военных кораблей и послал в Индию за войсками. Но торговля остановилась, и торговое сообщество стало проявлять беспокойство. По настоянию торговцев через две недели Непир с отвращением отступил обратно в Макао, где и умер от дизентерии. Обе стороны истолковали инцидент неправильно. Британцы восприняли его как национальное оскорбление, которое взывало об удовлетворении, – китайцы решили, что вмешательство государства в виде блокады или эмбарго может привести иностранцев к покорности.

Опьяненные этим триумфом, в дебатах 1836–1838 гг. другие высокопоставленные чиновники Цин выступали против легализации опиума и за введение более решительных мер, которые положили бы конец его продаже и употреблению. Линь Цзэсюй, способный ученый и опытный администратор, подчеркивал нравственный аспект дела: опиумная зависимость подрывала социальные отношения, столь важные для конфуцианского общества. Он соглашался с тем, что зависимых нельзя просто казнить. Их следует поощрять к исправлению, а также штрафовать. Но прежде всего необходимо остановить идущий в страну поток «отравы», приняв меры против опиумных притонов, торговцев, поставщиков и перевозчиков опиума. На посту управляющего провинций Хубэй и Хунань Линь Цзэсюй успешно проводил такую политику в жизнь. «Излучающий уверенность человека, который никогда в жизни не совершал серьезной ошибки», в начале 1839 г. он отправился в Гуанчжоу в качестве императорского уполномоченного по защите границ с особым поручением – «подрубить ствол у самых корней», то есть положить конец контрабанде опиума[760].

Уполномоченный Линь не терял времени зря. Он не только развернул пропаганду, задерживал торговцев опиумом и конфисковал все курительные трубки, но и смело нацелился на иностранных поставщиков. Он приказал им сдать без компенсации все наличные запасы опиума. Они отказались. Для отвода глаз торговцы сдали ничтожную тысячу сундуков, после чего комиссар Линь потребовал, чтобы Ланселот Дент, главный преступник и глава одного из торговых агентств, предстал перед судом. Если его не выдадут, Линь угрожал казнить вместо него двух китайских торговцев. Новый британский суперинтендант в Макао, капитан Чарльз Эллиот, воспринял это как «непосредственную и неизбежную» прелюдию к войне. Как и Непир, он вызвал подкрепление, поспешно отправился в Гуанчжоу и там оказался в блокаде. Тем временем Дент и не думал сдаваться, поэтому Линь Цзэсюй наложил эмбарго на торговлю. Он еще надеялся избежать войны, но для англичан она представлялась с каждым днем все более желательной.

В начале 1839 г. их надежды не осуществились. Суперинтенданту Эллиоту недоставало полномочий и средств для того, чтобы начать военные действия. Торговым агентствам, на руках у которых имелись немалые запасы опиума, в ожидании вероятной легализации было крайне необходимо получить беспрепятственный доступ к покупателям в Гуанчжоу. Проведя шесть недель в блокаде на острове Шамянь, Эллиот, как и Непир, пошел на попятную и получил разрешение вернуться в Макао. Линь Цзэсюй выиграл этот раунд. Двадцать тысяч сундуков (более тысячи тонн) опиума были переданы китайским властям и под усиленной охраной уничтожены в известковых ямах, как больной скот. Линь Цзэсюй лично следил за операцией и принес извинения духу Южного океана за то, что осквернил его воды «ядовитыми» стоками. О своих победах он регулярно докладывал императору. Более того, он написал королеве Виктории письмо, в равной мере сочетавшее в себе разумные доводы, отеческое увещевание, высокопарную риторику и бюрократическую прямоту.

Писем было два – одно так и не отправили, другое не дошло до адресата, но их тон и содержание были похожи. «Обычаи Неба распространяются на вас так же, как и на нас», – писал Линь королеве. Все народы знают, что для них благо, а что нет. Поднебесная делится с другими лишь благом – ревенем, чаем и шелком. Однако «некоторые дьявольские люди, подданные Вашего Величества, производят губительную отраву», а затем «соблазняют народ Китая покупать ее». Хотя государыня, конечно, не осведомлена о негодном поведении своих подданных, она должна знать о губительных свойствах этого вещества.

«Прославленная мощь нашего Небесного двора… может в любой момент решить судьбу [опиумных торговцев] наших подданных; но в своем милосердии и великодушии Небесный двор дает должное предупреждение, прежде чем нанести удар. Ваше величество ранее не получали официального уведомления… однако теперь я подтверждаю, что мы хотим навсегда избавиться от этого вредоносного снадобья… Не говорите, что вы не были своевременно предупреждены. Получив это послание, ваше величество, будьте любезны немедленно сообщить мне о мерах, предпринятых в каждом из ваших портов»[761].

Приведенный отрывок представляет собой перефразированный и сокращенный вариант перевода, выполненного Артуром Уэйли (1889–1966) в его работе, написанной на основе документов из архива Линь Цзэсюя, целью которой было представить Опиумные войны «глазами китайцев». Лучший переводчик своего поколения, Уэйли никогда не бывал в Китае, и история страны интересовала его куда меньше, чем ее литература, – и то и другое может объяснить существенную разницу между его переводом письма и тем вариантом, который приводят в большинстве других западных научных произведений. Уэйли, обладавший непревзойденным знанием письменного китайского языка, перевел иероглиф, который звучит как и, словом «иностранец», а не уничижительным «варвар». Уравнение и с «варваром», по-видимому, лежит на совести померанского миссионера, который в то время служил британской стороне переводчиком; в более ранних источниках, таких как дневники Макартни или Риччи, эта связь не прослеживается. Возможно, это была незначительная ошибка, но она всплыла в преддверии Опиумной войны и потому получила самую широкую огласку. Китайцы настаивали, что слово и означало всего лишь любые некитайские народы «на востоке» (англичане чаще всего приплывали на восточное побережье) – так же как мань означало «южане», жун – «северяне», а ди – «люди с запада». Это были ориентировочные, а не оскорбительные понятия. Но англичане упорно отказывались считать и чем-либо, кроме неслыханного оскорбления, свидетельствующего о глубоком презрении лично к себе и ко всем нормам международного общения.

Последствия ошибки, если это действительно была ошибка, оказались огромными. Единственный крошечный слог отравил дипломатические отношения гораздо успешнее, чем опиум, и даже удостоился собственной статьи под номером 51 в англо-китайском Тяньцзиньском договоре, заключенном в 1858 г. Он искажал перевод других китайских иероглифов и извращал толкование целых текстов, сделав их куда более предосудительными на взгляд иностранных читателей. Он испортил англо-китайские отношения; он распространял расовые стереотипы; и он до сих пор накладывает отпечаток на большинство некитайских работ, посвященных истории Китая. Чтобы понять всю глубину его разрушительного действия, представьте, что в записях Британского государственного архива все упоминания «иностранного» или «иностранцев» заменены словом «wog» («черномазые»). «Ни одно слово среди бесчисленных языков человечества не оказало на ход истории такого влияния, как китайский иероглиф и», – заметила Лидия Лю. Глубоко изучив предмет, она ничуть не сгущает краски, озаглавив свою книгу «Столкновение империй»[762].

За спорами об опиуме, торговых правах и коммерческом доступе, протоколе, дипломатическом представительстве и экстерриториальной юрисдикции зияла пропасть лингвистического недоразумения и взаимных подозрений. Непир и Эллиот были порядочными людьми, и происходящее чаще обескураживало их, чем раздражало. Казалось бы, англичан не должна была удивлять презумпция нравственного превосходства и международной значимости другой страны. Но, предположив в таком отношении куда больше презрения и высокомерия, чем было на самом деле, и сделав это оправданием собственной агрессии и ответных действий аналогичного характера (фраза «полуцивилизованные правительства, наподобие китайского» фигурировала в одном официальном заявлении Пальмерстона), они вели себя чересчур вызывающе.

Уполномоченный Линь Цзэсюй, еще один честный и добросовестный человек, пытался понять своих противников. Известно, что он расспрашивал американского врача о способах лечения наркомании, а также попросил перевести одну западную работу по международному праву (хотя что он сделал с ней дальше, неизвестно). Власти Цин могли быть на удивление прагматичными. В первом письме Линь Цзэсюя королеве Виктории содержался намек, что проблему опиума можно решить, заменив наркотик британским или индийским импортом менее пагубного характера. Что касается протокола, эта проблема уже была решена на примере русских. Договоры, заключенные в Нерчинске и Кяхте, признавали равный статус сторон[763] и послужили началом прочных торговых отношений – русские торговые посольства регулярно прибывали в Пекин. Более удивительно, что, когда в 1830-х гг. Непир и Эллиот в Гуанчжоу требовали официального признания и экстерриториального права на отправление правосудия над собственными подданными, далеко на другом конце империи в Синьцзяне именно эти права фактически распространялись на граждан другого иностранного правительства.

В 1820-х гг. Синьцзян постоянно сотрясали вторжения и мятежи. Неприятности исходили из соседнего Коканда, независимого мусульманского ханства к западу от Кашгара, протянувшегося по обе стороны от старого Шелкового пути. Там после завоевания Синьцзяна императором Цяньлуном нашли убежище высокопоставленные члены братства Ходжей, бывшие правители Синьцзяна. Мусульманская солидарность и большой интерес к торговле в Синьцзяне позднее побудили Коканд поддержать восстания Ходжей и попытаться взять в свои руки местную торговлю. Цин решительно воспротивилась этим поползновениям, однако административные и военные расходы на удержание отдаленных городов-оазисов оказались слишком велики. Вместо этого в 1835 г. в Пекине с послом Коканда было подписано соглашение, которое, как и Нерчинский договор, иногда называют «первым неравноправным договором Китая». Коканд получил право на размещение постоянного политического представителя в Кашгаре и торговых представителей в пяти других городах, включая Яркенд (Шачэ), Аксу и Турфан (Турпан). Все эти чиновники обладали полными консульскими, судебными и полицейскими полномочиями в отношении соотечественников, находившихся в их юрисдикции, а также правом взимать с них торговые пошлины. Непир и Эллиот согласились бы и на меньшее.

Таким образом, примирение было возможно. Действительно, после перевода ряда военных и гражданских чиновников между Синьцзяном и провинцией Гуандун, правительство Цин в конечном итоге «применило уроки [Синьцзяна] к затруднениям с англичанами на китайском побережье»[764]. Но Коканд в отличие от Лондона не был так озабочен своим международным статусом и не имел парламента, стремившегося контролировать заключенные кокандским ханом договоры. Чтобы добиться согласия, представители хана приняли уникальное отношение Китая к внешним отношениям и подчинились даннической традиции. Для англичан это было невозможно так же, как для Линь Цзэсюя невозможно было отказаться от накопленного за две тысячи лет опыта, гласившего, что ладить с соседями (преимущественно хищными кочевниками) можно, только внушив им, что диалог означает подчинение, а торговля считается данью.

К середине 1839 г. кости были брошены. Дальше события развивались по инерции. В Гуанчжоу Линь Цзэсюй, успешно изъяв запасы опиума у иностранцев, потребовал, чтобы они дали расписку в том, что никогда больше не будут его ввозить. По совету Эллиота британцы, как обычно, отказались. Линь надавил на португальцев и добился изгнания британцев из Макао. Лишившись базы, Эллиот и его соотечественники отплыли через устье реки Чжуцзян на высокий необитаемый скалистый остров и бросили там якорь в защищенной бухте. (Остров, по их мнению, назывался «Гонконг».) Оттуда в конце 1839 г. они совершили несколько вылазок с целью реквизировать провизию с соседнего материка и приняли участие в ряде стычек на море с китайскими судами. Линь Цзэсюй сообщил императору о своих победах и укрепил подходы к Гуанчжоу; англичане занесли в вахтенный журнал потопленные джонки и стали ждать благоприятного момента. Направленная Эллиотом в Лондон просьба о подкреплении была отклонена министром иностранных дел лордом Пальмерстоном. Но затем под давлением опиумных баронов и крупных фабрикантов подкрепление было отправлено. В начале 1840 г. крупные морские и военные силы выступили из Индии.

Флот вез ко двору Цин письмо от Пальмерстона, который «требовал от императора сатисфакции и возмещения за ущерб, нанесенный китайскими властями британским подданным… а также за оскорбления, нанесенные теми же властями британской короне». В свете этого ни о каких переговорах не могло быть и речи. Флот должен был блокировать китайские порты, задерживать китайские суда и завладеть «какой-нибудь удобной частью территории Китая» до тех пор, пока не будет достигнута договоренность об удовлетворении претензий, выраженная в подписанном договоре и согласованном возмещении понесенных убытков[765]. В письме упоминался опиум. Пальмерстон признавал, что Пекин имеет полное право его запрещать, однако утверждал, что, поскольку этот запрет не соблюдают даже китайские официальные лица, не раз замеченные в его нарушении, было бы несправедливо ожидать уважения к этому запрету от иностранных поставщиков (под этой логикой могли бы подписаться все контрабандисты мира).

Британский флот прибыл к реке Чжуцзян в июне 1840 г., но не стал испытывать на прочность новые укрепления, которые построил Линь в Гуанчжоу. Не доставили и письмо Пальмерстона. Вместо этого флот снова вышел в море, оставив лишь символические силы, чтобы блокировать устье реки. Линь решил, что его укрепления выполнили свою задачу и испугали противника. Но через десять дней флот снова появился, на этот раз у берегов архипелага Чжоушань в провинции Чжэцзян. Город подвергся мощному обстрелу и был вынужден сдаться; британцы оккупировали его. Затем флот двинулся дальше на север, вокруг полуострова Шаньдун к устью реки Бэйхэ, на которой стоял Пекин. Теперь письмо Пальмерстона было доставлено; забота о безопасности столицы убедила императора Даогуана отправить посла, чтобы договориться с англичанами. Тем временем уполномоченный Линь, столь основательно недооценивший силу противника и подвергший столицу опасности нападения, попал в опалу и лишился должности.

Новый посланник и полномочный представитель Цин, провинциальный генерал-губернатор по имени Цишань уговорил англичан вернуться в Гуанчжоу, пообещав, что тогда их претензии будут удовлетворены в полном объеме. Поскольку Гуанчжоу теперь тоже находился под прицелом британской судовой артиллерии, в январе 1841 г. было достигнуто соглашение: британские суперинтенданты в Гуанчжоу получали доступ к цинским чиновникам, Гонконг переходил в руки Британии; понесенные британской стороной убытки возмещались в сумме шести миллионов долларов, торговля должна была возобновиться. Взамен англичане должны были уйти с Чжоушаня. Однако, хотя эти условия немедленно выполнили, соглашение вскоре разорвали в одностороннем порядке. Император пришел в такой ужас от размеров выплат и особенно от уступки Гонконга, что лишил должности и Цишаня. В то же время Пальмерстон был так потрясен ничтожностью достигнутого (никакого возмещения за уничтоженный опиум, никаких новых портов, только «бесплодный остров»), что тоже лишил должности своего полномочного представителя.

В августе 1841 г., после замены официальных представителей, война возобновилась. Британский флот дважды подходил к Гуанчжоу, обстреливал береговые батареи, топил джонки и высаживал десант. Отлично проявил себя колесный пароход со стальным корпусом, неподвластный ветру и приливу и основательно посрамивший китайские корабли, которые все еще приводили в движение педалями. В сущности, технологический разрыв был не таким большим; китайские верфи и литейные заводы вскоре начали выпускать надежные копии всего, что имели в своем распоряжении британцы. Но на пропасть между тем, как именно и с какой уверенностью пользовались этими технологиями доиндустриальный Китай и индустриальная Европа, было больно смотреть. Единственная морская контратака Цин закончилась катастрофой: всего за несколько дней была уничтожена семьдесят одна джонка, а береговая линия Гуанчжоу разрушена до основания.

Морское превосходство Британии было неоспоримым, но китайцы по-прежнему полагали, что на суше их армия сможет одержать победу. В Гуанчжоу отправили войска и собрали местное ополчение. Кроме того, с одобрения властей вооружались большие отряды разгневанных жителей провинции Гуандун и храбрецов под руководством местной знати или народных вождей, чтобы дать отпор захватчикам. В деревне Саньюаньли к северу от Гуанчжоу в мае 1839 г. эти нерегулярные части массово восстали после того, как иноземные захватчики подвергли насилию местных женщин. Под проливным дождем ополченцы поднялись в атаку и ненадолго оттеснили индо-британскую пехоту, причинив ей незначительные потери. Обросшая безумными подробностями «битва» при Саньюаньли, о своей непричастности к которой поспешили заявить власти Гуанчжоу, только что договорившиеся о перемирии, приобрела мифические масштабы: ее стали считать первой победой народного сопротивления в борьбе с иностранцами. «Это были Банкер-Хилл и Аламо[766], вместе взятые», – утверждает американский специалист по повстанческим движениям Южного Китая Фредерик Уэйкман. События в Саньюаньли спровоцировали стремительный рост других нерегулярных групп и подпольных организаций, действовавших независимо от властей Цин и часто не повиновавшихся им[767]. Среди восставших распространилось убеждение, что Цин не способна справиться с иностранцами и, возможно, даже действует с ними заодно. В этом вулкане антиманьчжурских настроений вскоре после Саньюаньли родилось восстание тайпинов.

Новый британский полномочный представитель прибыл к берегам Гонконга в августе 1841 г. вместе с обширным экспедиционным корпусом и еще более обширным списком не подлежащих обсуждению требований. Далее британские войска захватили Сямэнь (Амой), снова взяли Чжоушань (Чусан), а затем расположенный неподалеку Нинбо. После зимовки, получив крупное подкрепление, в 1842 г. британский флот поднялся вверх по Янцзы. Маньчжурские «знамена» оказывали яростное сопротивление, англичане обстреливали берег из пушек, не выбирая целей, обе стороны неограниченно грабили и мародерствовали. Шанхай остался незащищенным, падение Чжэньцзяна сделало невозможным движение по Великому каналу, а Нанкин спасло в последний момент только предложение переговоров.

Император Даогуан еще надеялся откупиться от англичан, но в ходе переговоров его представители обнаружили, что мало что могут сделать для того, чтобы избежать капитуляции. Нанкинский договор 1842 г., оставивший много поводов для дальнейших обсуждений и взаимных упреков, удовлетворил британские требования и был ратифицирован обеими сторонами. Возмещение, увеличенное до двадцати одного миллиона долларов и подлежащее уплате в рассрочку (с процентами), легло тяжким бременем на истощенные финансы империи. Пять портов, включая Гуанчжоу и Шанхай (где была быстро организована крупная «концессионная зона», доступная лишь иностранцам). открылись для британской торговли и поселений под контролем британских консулов. Гонконг оставался за Британией. Унизительные выражения, замеченные британскими переводчиками, были официально запрещены. Об опиуме в договоре сказано мельком[768]. Поскольку Британия признала, что в Китае опиум запрещен, наркотик оставался контрабандой, но, поскольку британцы не отказались им торговать, контрабанда продолжалась и даже процветала под отеческим присмотром британского флота.

За Нанкинским договором 1842 г. быстро последовали другие. Ошибочно предположив, что держать британцев в узде поможет только поддержка других конкурирующих наций, правительство Цин подписало договоры с американцами и французами (и позже с другими странами). Оба эти соглашения разрешали вести в Китае миссионерскую деятельность – протестантской евангелической церкви в случае американцев, католической в случае французов. В договорах подробно излагались условия экстерриториального правосудия и, в случае американцев, оговаривалась возможность изменения условий договора по истечении двенадцати лет. Кроме того, в них содержалась статья о «режиме наибольшего благоприятствования», в соответствии с которой любые уступки, предоставленные другим нациям, могли быть истребованы страной, подписавшей договор. Поскольку англичане в приложении к Нанкинскому договору в 1843 г. вытребовали для себя такие же условия, иностранные державы, отнюдь не собиравшиеся ссориться между собой, с удовольствием поддерживали друг друга в самых возмутительных притязаниях.

Воспользовавшись американским положением о «пересмотре условий» договора через двенадцать лет, британцы в 1854 г. ужесточили свои требования, выбив доступ к внутренним областям Китая и постоянное посольство в Пекине. Поскольку для поддержания этих требований была развязана еще одна война, последовали неизбежные уступки. Так называемая система договоров по сути представляла собой совместное предприятие европейских держав, направленное на последовательное ослабление суверенитета Китая путем присвоения крупных секторов его экономики, его внешних связей, его общества (в «договорных портах» и зонах концессий) и территории (в Гонконге, а позднее в Маньчжурии и Синьцзяне). Нанкин был всего лишь первой ступенью.