Утром 14 сентября 1793 г. император Цяньлун, третий из исключительно долго правивших трех императоров маньчжурской династии Цин, принимал послов с данью из самых отдаленных уголков Поднебесной. Одно посольство прибыло от калмыков (ойратов) с северо-западных окраин Синьцзяна; близкие родичи джунгаров калмыки прославились тем, что переселились с одного конца Азии на другой, пройдя от Западной Монголии до Волги, а затем, поссорившись с русскими, вернулись обратно – эту одиссею любитель опиума Томас де Квинси описал в «Мятеже татар». Второе посольство, предположительно, прибыло из Пегу, бывшей столицы Бирмы, или, что более вероятно, из города Ава, центра бирманской монархии. Третье посольство явилось из Лондона. Джордж Макартни, виконт Дервокский, уполномоченный представитель и глава первого в истории посольства от британского монарха к китайскому императору, изо всех сил старался подчеркнуть, что его миссия не имеет ничего общего с данью. Нет, это был обмен между равными – «величайшим государем Запада и… величайшим государем Востока». Описывая этот случай, он загадочным образом упустил из виду присутствовавших рядом калмыков и бирманцев. «Я забыл упомянуть о них», – вежливо объясняет он в своем дневнике. Возможно, эту оплошность нетрудно было исправить, однако он не стал этого делать – очевидно, потому, что «они [калмыцкое и бирманское посольства] имели не слишком впечатляющий вид» по сравнению с англичанами.

Официальный прием проходил в большом шатре в императорском парке в Жэхэ, в летней резиденции к северу от Пекина, прямо за Великой стеной. Макартни поднялся в четыре часа утра, чтобы одеться, и выбрал для этого случая розовый цвет. Поверх костюма из вышитого белого бархата он набросил «малиновую» атласную мантию, подбитую белой тафтой, полагавшуюся ему как кавалеру ордена Бани. На груди у него красовалась огромная, словно морская звезда, бриллиантовая брошь. Россыпь бриллиантов украшала булавку на кружевном жабо, цепь (или «ожерелье») из золотых медальонов весом килограмм спускалась ему на грудь, а над треуголкой, также розовой, покачивался пышный плюмаж из перьев. «Я привожу все эти маленькие подробности, – поясняет он, – чтобы показать, с каким вниманием я всегда относился, по мере возможности, к восточным обычаям и понятиям»[742].

Калмыки, бирманцы и даже сам император лишились дара речи при виде этой сверкающей фигуры. Макартни умел произвести нужный эффект. В его официальной свите состояло девяносто пять человек. В подарок императору он привез столько британских товаров, что хватило бы для открытия целой выставки-ярмарки. Среди них были прекрасные шерстяные ткани, изысканные часы, огнестрельное оружие всех видов и размеров, стеклянная и даже фарфоровая посуда, клинки, астрономические и музыкальные инструменты, написанные маслом картины, целый планетарий и воздушный шар. Двум кораблям – одному шестидесятичетырехпушечному военному фрегату и еще одному, самому вместительному и быстрому кораблю Британской Ост-Индской компании – понадобился год, чтобы доставить посольство в северный порт Тяньцзинь. Оттуда после короткого речного путешествия весь этот цирк отправился в Пекин на 85 крытых повозках и 39 ручных тележках, для чего потребовалось 209 лошадей и 2495 носильщиков. Макартни все подсчитал. Для «посольства с данью», которым его считала Цин, показатели были не чрезмерными, но британскому посольству они казались огромными. Вероятно, это было самое масштабное посольство, когда-либо отправленное из Британии.

Список дипломатических пожеланий Макартни вполне соответствовал размаху всего предприятия. Китай и Британия должны были установить дружеские взаимоотношения. Макартни следовало убедить императора оставить его в качестве постоянного британского посла в Пекине и договориться об отправке ответного посольства из Китая в Лондон. На побережье Китая нужно было открыть для торговли с Британией еще три порта. Многочисленные поборы, которыми облагалась уже существующая торговля в Гуанчжоу (Кантон), следовало отменить или заморозить до выяснения подробностей. Пара небольших островов, один на некотором расстоянии от Гуанчжоу, другой в Чжоушане (Чусан) близ устья Янцзы, должны были стать «складом непроданных товаров» и «местом проживания» британских подданных. Кроме того, следовало изучить потенциал обширного рынка Китая для британских производителей.

Макартни сделал все возможное. Опытный дипломат и благодарный гость, он изо всех сил старался поддерживать добрые отношения с цинскими чиновниками и даже смог решить сложный вопрос о совершении поклона-коутоу перед императором; по его словам, он просто преклонил колено, как сделал бы перед своим королем. Но во всем остальном он потерпел неудачу. Во врученном посольству прощальном послании от императора к Георгу III британского короля похвалили за «искреннее смирение и послушание». Однако постоянное посольство противоречило ритуальной практике и, «безусловно, не могло быть учреждено». Торговля не требовала столь обширного представительства. В случае возникновения споров следовало обратиться к уже существующим способам их решения[743]. Пушки, инструменты и прочие безделушки не имели для императора никакой ценности: «Я не ценю искусных и диковинных вещей и не буду пользоваться изделиями твоей страны»[744]. Настойчивые попытки добиться взаимности от Поднебесной выглядели как дерзость и заслуживали упрека: «Я вновь призываю вас, о Король, учитывать мои мнения, тогда мы сможем сохранить мир и дружбу между нашими странами и таким образом содействовать нашему обоюдному счастью»[745][746].

Потребовавшая огромных расходов (большей частью покрытых Британской Ост-Индской компанией) миссия Макартни ничего не добилась. Но ее все же нельзя назвать совершенно безрезультатной. Получив разрешение вернуться в Гуанчжоу через Великий канал и Янцзы, Макартни и его спутники смогли наблюдать за жизнью империи Цин в зените ее могущества. Дневник Макартни и другие письменные и изобразительные документы, созданные участниками посольства, дали англоязычным читателям новую картину Китая и вполне могли соперничать с заметками Маттео Риччи и его преемников иезуитов. Даже послание императора, в каждой строчке которого сквозила высокомерная уверенность в собственном превосходстве и неоспоримом мировом господстве Китая, было названо «важнейшим китайским документом для изучения отношений Китая с западными странами в 1700–1860-х гг.» – впечатляющая оценка, особенно если вспомнить, что в этот период международную репутацию Китая изрядно подпортили вымогавшие уступки западные державы и постепенный распад империи изнутри[747]. Для Макартни это не стало неожиданностью: его замечания о политическом, социальном и экономическом климате Китая отличались остротой и вместе с тем проницательностью. Его унижение во время визита сполна искупило последовавшее через несколько десятилетий унижение Китая.

Из трех основных слагаемых политики Цин: успешной экспансии во Внутренней Азии, управлении с переменном успехом империей со значительно возросшим населением и катастрофического неумения справиться с торговым натиском западных стран – последнему обычно доставалось больше всего внимания. Но даже в конце XVIII века, когда подходило к концу длительное царствование императора Цяньлуна, вмешательство западных держав еще не казалось серьезной проблемой. «Незаконная и контрабандная торговля опиумом» (как ее называл Макартни) составляла лишь четверть общего импорта Китая из Британской Индии. Поставки индийского хлопка-сырца стоили намного больше, и хотя оба товара «теперь стали в Китае необходимыми», торговлю ни в коем случае не следовало стимулировать военными действиями. Макартни отмечал нехватку кремнёвых ружейных замков и устаревший характер артиллерии Китая. По его предположениям, «полдюжины бортовых залпов» могут сравнять с землей укрепления Гуанчжоу, «несколько фрегатов» перекроют прибрежное судоходство всей страны, а индо-британские силы «смогут уязвить их [китайцев] не менее чувствительно с других сторон», например вдоль гималайской границы Тибета. Но эти действия обернутся катастрофическим ущербом для торговли. «Наши нынешние интересы, здравый смысл и человеколюбие в равной мере возбраняют любые поползновения к наступательным действиям», – заключил он[748].

Вместе с тем Макартни беспокоили внутренний порядок империи и «ослабление власти в Китае». Это могло повергнуть международную торговлю в хаос, открыв свободный доступ на китайское побережье для всех желающих торговых держав. И такая возможность действительно существовала – по словам Макартни, это было «не самое невероятное событие». Маньчжурские правители уже не могли «дольше подавлять энергию своих китайских подданных; восстания в отдаленных провинциях стали обычным явлением; «тирания горстки татар [то есть маньчжуров] над тремя с лишним сотнями миллионов китайцев» не могла продолжаться вечно. Китайская империя в конце XVIII века походила на огромный неповоротливый корабль, «старый, нелепый, когда-то грозный фрегат», который до сих пор держался на плаву только благодаря усилиям опытных капитанов. Но в менее умелых руках дисциплина рухнет, и судно пойдет ко дну. «Может быть, оно потонет не сразу, – писал Макартни, – и будет дрейфовать, как обломок крушения, пока прилив окончательно не разобьет его о берег; но никогда на прежнем основании не смогут построить новый корабль»[749].

Опытными капитанами, которыми так восхищался Макартни, были три императора, царствовавшие в периоды Канси, Юнчжэн и Цяньлун. Но в сентябре 1793 г., когда посольство Макартни предстало перед последним из них в Жэхэ, тому было без трех дней восемьдесят пять лет. Он выглядел моложаво и не жаловался на здоровье, но уже сообщил о своем намерении отречься от престола, чтобы его царствование не продлилось дольше и тем самым не затмило самым непочтительным образом царствование его деда, императора Канси. Конец эпохи был явно близок. Император Цяньлун, продолжавший цепляться за бразды правления даже после своего отречения в 1796 г., скончался в 1799 г., и, как опасался Макартни, ни одному из его преемников не удалось править так же долго или получить хотя бы малую долю его власти.

Личная власть была важна, хотя Макартни, лучше информированный о самом императоре, чем о недостатках его администрации, возможно, преувеличивал ее значение. Стремясь положить конец формальностям и добиться активности от чиновников и министров, император Канси предпринял смелую инициативу: он предложил чиновникам всей империи отправлять лично ему, ничего не опасаясь, частные петиции и рассказывать о том, как обстоят дела под их присмотром. Трудолюбивый император Юнчжэн стандартизировал и расширил эту практику, император Цяньлун продолжил ее. Императоры Канси и Цяньлун совершали долгие и порой нелегкие официальные поездки по всем дорогам и рекам империи. Запечатленные в серии великолепных живописных свитков (по двенадцать на каждую поездку, каждый свиток длиной от 10 до 30 метров, в общей сложности 120–360 метров живописного повествования на одну поездку), они были уже не просто церемониальными мероприятиями, во время которых император хотел видеть и быть увиденным. Они отмечали центральное положение маньчжурских императоров в их империи и закрепляли неконфуцианскую по своей сути философию, в основе которой лежало активное правление.

Во время поездок император получал петиции, принимал к сведению самую актуальную информацию и проводил инспекции на местах. Три императора были лучше информированы об условиях жизни на своих огромных территориях, чем большинство их предшественников, и доблестно стремились улучшить эти условия. В напутственном декрете (этот документ отчасти напоминал «заветы» императора Хунъу) император Канси оспорил царственный идеал у-вэй («недеяния»). Величайшие императоры прежних времен, настаивал он, не были застывшими изваяниями и никогда не отдыхали от своих трудов. Даже Шунь, четвертый из живших на заре времен пяти императоров, тот самый, который утверждал, что «управление осуществляется через недеяние», умер в пути. «Трудиться над управлением страной так же усердно, как [эти непревзойденные образцы], путешествовать и осматривать свои владения, ни на мгновение не предаваясь праздности – разве можно назвать это у-вэй или спокойным самосозерцанием?» – вопрошал император Канси[750].

Поездки и петиции повлекли за собой энергичные попытки снять бремя налогообложения с тех, кто в наименьшей степени способен был его нести, и бороться с последствиями роста населения. В то же время требовалось пополнять казну и оптимизировать расходы на общественные работы: и то и другое немало пострадало во время военных беспорядков после смены династии. Одним из способов увеличить доходы было обновление налоговых реестров. Император Канси попробовал сделать это, но он был далеко не первым и не добился здесь особенного успеха. Военные походы в Монголию и период немощности к концу его правления оставили казну империи в таком же дефиците, в каком он ее нашел.

Более успешными оказались меры, принятые императором Юнчжэном: он прекратил утечку фактически собранных налогов и положил конец сиюминутным издержкам и растратам на местах. Это тоже пробовали сделать раньше, но не так агрессивно, как император Юнчжэн. Была создана центральная ревизионная комиссия, а губернаторам провинций приказано расследовать причины недостатка доходов и доложить о них императору через конфиденциальную систему петиций. Когда выяснилось, что без дополнительных издержек и других сборов администрации округов и районов просто не могут функционировать, была введена новая общая система распределения доходов между центральным и местным правительством, а также система вознаграждения должностных лиц. В казне накопился немалый излишек, и «впервые в истории Китая государство учитывало как административные потребности должностных лиц, так и обязанность местного правительства обеспечивать… общественные услуги и инфраструктурные улучшения»[751]. Одновременно император Юнчжэн настойчиво продвигал также далеко не новое предложение добавить налог на отработки (в большинстве областей трудовая повинность была заменена налогом, который уплачивали серебром) к налогу на землю и подушной подати. Осуществление всех этих мер оставили на усмотрение губернаторов провинций; результаты оказались неоднородными, но они бросили вызов традиционным представлениям о местном общинном самоуправлении под началом местной знати и обладателей ученых степеней, на чьи налоговые льготы и привилегии, в частности, посягали эти нововведения. Налоговое бремя распределилось более справедливо, зернохранилища наполнились, каналы, дороги и системы орошения поддерживались в исправном состоянии, финансовое положение империи значительно улучшилось; но ценой всего этого стал рост антиманьчжурских настроений.

Другим источником дохода была торговля. При Цин накопление богатства было признано неотъемлемой функцией государства, а конфуцианское презрение к торговцам и кредитным учреждениям стало в значительной степени риторическим. Благодаря внутреннему порядку, расцвету экономики и устойчивому притоку серебра благодаря оживленному экспорту внутренняя торговля в XVIII веке быстро росла, и вместе с ней росли сложные клановые сети, а также государственные доходы в виде местных сборов и продажи лицензий и брокерских прав. Государство создавало благоприятную экономическую среду, инвестировало в конкретные проекты, такие как мелиорация земель, и уменьшало пошлины и налоги. Но это была не командная, а скорее гибридная экономика. Например, была не вполне четко определена разница между частными производителями и торговцами, организованными в лицензированные государством гильдии, с одной стороны, и их эквивалентами в государственном секторе, связанными лицензией с действующими государственными монополиями, такими как добыча меди или соли, которые по-прежнему оставались основным источником имперских доходов, – с другой. Даже прибыльные таможенные сборы от морской внешней торговли в Гуанчжоу (Кантоне) передавались частному сектору. Согласно указу императора Канси от 1707 г., несколько торговых гильдий получили исключительную лицензию на операции с грузами конкретных судов или стран в обмен на сбор и перечисление положенных с них пошлин. В отношении Британской Ост-Индской компании эта исключительная привилегия принадлежала известной группе торговцев Гун-хан. Другим гильдиям принадлежали права на перевозки на китайских судах (одна из них курировала прибрежную, другая – иностранную морскую торговлю).

Вместе с тем создавались новые отрасли. Хлопкопрядильное и ткацкое производство в Сучжоу, Ханчжоу, перспективном Шанхае и их окрестностях приобрело такое же значение, как производство шелка. Население продолжало расти. Статистические данные остаются спорными – принято считать, что население Китая к началу XIX века составляло около трехсот миллионов человек, примерно в два раза больше, чем проживало в то время в Европе, хотя о каких темпах прироста это говорит, не вполне ясно. Больше людей означало большую производительность, но также и больший спрос на обрабатываемые земли. Болота осушали, не жалея сил, озерные котловины возделывали, покрытые лесами склоны расчищали и террасировали для земледелия, но все это не лучшим образом сказывалось на окружающей среде, природе и человеке. Проливные дожди размывали лишенные лесов склоны, усугубляя традиционные проблемы заиливания дна и речных наводнений, снижая водоудерживающие свойства расположенного выше по течению ландшафта. Хотя государство теперь имело больше возможностей помочь жертвам стихийных бедствий, число местных засух и наводнений увеличилось. Древесины постепенно стало не хватать. На севере давно уже использовали в качестве топлива не дрова, а уголь. Теперь этот процесс начался и на юге. В строительстве все чаще использовали балки из железа или стали. Но новых земель по-прежнему не хватало, а наемных работников было слишком много. Сезонные миграции и переселение в города отрывали все больше людей от их деревенских корней. «Большинство данных явно свидетельствует о том, что быстрорастущее население империи обладало географической мобильностью в масштабах… беспрецедентных в истории Китая»[752].

Поскольку большинство новых территорий на крайнем севере и западе («Синьцзян» переводится как «новые территории») пока еще были зарезервированы для военных поселений, закрыты для ханьской миграции и управлялись отдельно как маньчжурско-монгольский заповедник, расширение сельского хозяйства происходило главным образом на юге и юго-западе. Здесь, на огромном участке изрезанной, часто лесистой или гористой местности, простиравшейся от западного Гуандуна до провинции Сычуань, ханьские и неханьские поселения достигли значительных успехов. Но этим успехам предшествовали беспощадные войны с коренными неханьскими народами, гремевшие в правление императоров Юнчжэна и Цяньлуна. Система косвенного контроля тусы, некогда одобренная Мин, постепенно сменилась стандартными административными единицами империи; ханьским поселенцам давали земельные наделы, льготы и субсидии. Однако неханьских вождей вытесняли с их собственных территорий, а их соплеменники – чжуаны, мяо, яо, лоло[753] и т. д. – должны были принимать китайские имена, отращивать косы и подлежали регистрации в целях налогообложения, исполнения трудовых повинностей и военной службы. Из тех, кто отказался в этом участвовать, часть переселилась на юг в Лаос и Вьетнам, другие отступили дальше и выше в горы.

Больше не представлявшие угрозы, последние стали для маньчжурской Цин, а впоследствии и для Китайской Народной Республики (в подавляющем большинстве ханьской) материалом для каталога экзотических этнических меньшинств империи, каждое со своими красочными и глубоко символичными костюмами, традиционной музыкой и танцами, уникальными ремеслами и порой нестрогими представлениями о нравственности, особенно в отношении женского целомудрия. Еще в одной коллекции живописных свитков конца XVIII века, на этот раз посвященных данникам Цин, целая серия свитков изображает «малые народы Юньнани, Гуйчжоу и Гуанси». Каждая из семидесяти восьми народностей представлена мужчиной и женщиной, занятых какой-либо характерной деятельностью. «Под каждой парой размещен комментарий на китайском и маньчжурском языках, рассказывающий об их религии, национальных костюмах, обычаях, местных продуктах, налогах и дани, которые они приносили, а также об их отношениях с цинским двором»[754]. Таким образом, в китайской империи, как и в других колониальных империях, маргинализированные меньшинства уже изображались в особом контексте, подчеркивающем выдающиеся качества и всепроникающее господство центральной власти. Воспроизведенное в печати и выставленное напоказ, такое отношение к «человеческим подвидам» Китая было принято и более поздними режимами, будь то шовинистический национализм, покровительственно-снисходительный маоизм или ориентированный на туризм рыночный социализм.

Несмотря на размер, порядок и очевидное процветание империи, Цин оставались суровыми правителями. В других странах мира конец XVIII века ознаменовался провозглашением самоочевидных истин и неотъемлемых прав человека и гражданина. По ту сторону Атлантического океана «жизнь, свобода и стремление к счастью» наперегонки со «свободой, равенством и братством» объединяли народы и заставляли трепетать правительства. Общественный договор и права человека теснили исконные привилегии, каждый голос имел значение. В Китае же по-прежнему господствовала, по меткому определению Макартни, «тирания». Император Цин считал совещания необязательными, представительство подозрительным, а любые разговоры об ответственности правительства – государственной изменой. Императорские декларации были густо пропитаны наставлениями, и, учитывая нравственный авторитет императора, это вовсе не было случайностью.

В теории, а также на практике всех подданных империи по-прежнему объединяла система «взаимного поручительства», в большей степени подразумевавшая коллективную ответственность и взаимную слежку. В эпоху Сун эта система получила название баоцзя; домохозяйства были сгруппированы в группы, состоявшие из тысячи (бао-) и ста (-цзя) дворов; в последнюю входило десять групп по десять домохозяйств, и каждая единица имела своего старосту. Старост выбирали по очереди, и они обычно отвечали за поддержание порядка в своем подразделении и оперативное выполнение требований властей, но крайне редко могли выражать какие-либо жалобы. Эта должность вряд ли была желанной. Уголовный кодекс заставлял старосту и его подразделение лично отвечать не только за поведение членов группы, но и за любые совершенные ими преступления. В идеале система баоцзя должна была перевесить семейные, клановые и профессиональные связи, внушить чувство равной ответственности и подтолкнуть к участию в управлении. И хотя на практике она действительно укрепляла существующие связи, она не могла помешать исходу безземельных крестьян и часто угасала из-за отсутствия поддержки. Притом что эта система, как и другие попытки трех императоров удовлетворить потребности своего народа и умиротворить все его составляющие – маньчжуров, монголов и китайцев, заслуживает восхищения, следует признать, что ни императоры, ни их подданные не имели четкого представления о народовластии. Правительство по-прежнему полагалось на уголовный кодекс и силу оружия, окончательной инстанцией оставалась воля Небес, а единственной гарантией перемен – династический цикл.

Параноидальные черты находившегося в зените власти режима проявились при создании «Четырех хранилищ» императора Цяньлуна – это было второе монументальное собрание трудов, содержавшее все когда-либо написанные художественные, исторические и философские произведения и оказавшееся слишком обширным для публикации. Несмотря на заявленную цель проекта – спасти и сохранить для потомства весь корпус китайской науки – вскоре выяснилось, что этот великий труд должен был «служить чем-то вроде литературной инквизиции». Компиляция подразумевала поиск и сбор всех подходящих работ и выбраковку и уничтожение любых других, которые представляли в невыгодном свете чжурчжэней-Цзинь или маньчжуров-Цин, либо содержали другие нежелательные материалы; при этом тех, кто хранил такие материалы, ждало наказание. «К этой задаче подошли с таким усердием, что более двух тысяч работ, подлежавших, как нам известно, уничтожению согласно рекомендациям культурных советников императора Цяньлуна, с тех пор не были найдены»[755]. Проект привлек множество безработных и неудовлетворенных своим положением держателей ученых степеней. Редакционные стандарты были довольно высокими, классические тексты и исторические хроники подверглись давно необходимому филологическому анализу; император Цяньлун, увлеченный коллекционер, знаток и практик всех искусств, искренне восхищался этой работой. Но цензурные поползновения последнего из великих императоров, система баоцзя и масштабные стройки (в частности, летний дворец Юаньминъюань, построенный по плану архитектора-иезуита) невольно напоминали антиманьчжурским ученым о тяжелой диктаторской руке первого великого императора – прославившегося грандиозным строительством и сожжением книг Цинь Ши-хуанди.