Своих неханьских сторонников, маньчжуров и монголов император Канси располагал к себе образом жизни – стрельбой из лука, охотой и путешествиями – и решением далекоидущих политических задач. Самой крупной среди них была набиравшая силу новая конфедерация ойратов, которых Цин называла «монголами». Разместившись на северо-западе современной Монголии и соседнего северного Синьцзяна и захватив обширные территории для выпаса скота и земледелия, часть этой конфедерации, джунгары, угрожала отделить центральных и восточных монголов, которые могли бы присоединиться к маньчжурам. Джунгары стали силой, с которой приходилось считаться. Притязания на общемонгольское наследие Чингисхана они сочетали с божественно санкционированным суверенитетом и легитимностью, распространенной на них духовными лидерами Тибета как на преданных верующих и покровителей. Харизматичный предводитель джунгаров хан Галдан (пр. 1671–1697) сам был послушником в одном из тибетских монастырей. Таким образом, угроза, хотя и исходила с северо-запада, затрагивала отношения с Тибетом и приграничные провинции Ганьсу, Цинхай, Сычуань и Юньнань. Далай-лама был с самого начала замешан в расширении Джунгарского государства. Отношения Тибета с У Саньгуем вызвали подозрения Цин в 1670-х гг., отказ Тибета сотрудничать в подавлении юньнаньского режима У Саньгуя тоже не прошел незамеченным. Но прежде чем приступить к выполнению своего хитроумного плана, император Канси счел нужным обезопасить свой северо-восточный фланг, а для этого следовало уладить дела с Московским царством.

Движимая надеждами на золото, а также более вероятную прибыль от торговли мехами, русская экспансия в Сибири была такой же хищной и результативной, как экспансия морских держав Европы в Северной и Южной Америке и на Востоке. Перейдя Урал в 1579 г. и уничтожив единственную организованную силу сопротивления в Сибири, купцы-московиты в сопровождении казачьих отрядов двинулись на восток, основали крепости Тобольск (1587), Томск (1604), Якутск (1632), Охотск на Тихоокеанском побережье (1647) и Иркутск (1661). В основном торговцы-поселенцы держались к северу от степи. Как и в Северной Америке, путь меховой торговли пролегал в холодных широтах, где обширные речные системы обеспечивали легкое передвижение на лодках или на санях, иногда с короткими переходами по суше. Но Иркутск находился рядом с озером Байкал на северном краю Монголии. Появление русских первопроходцев насторожило монголов, а затем маньчжуров, когда в середине XVII века русские экспедиции начали появляться в бассейне Амура (Хэйлунцзян) в Северной Маньчжурии. Первое столкновение между Цин и царскими войсками произошло около Амура в 1652 г., в тот период, когда Цин подавляла последний из четырех режимов «Южной Мин». Шесть лет спустя русское войско было изгнано с большими потерями из Албазина, поселения к северу от Амура. Однако позже русские вернулись и осваивали окрестности на всем протяжении 1670-х гг., пока император Канси отвлекся на восстание У Саньгуя и других «князей-данников».

Обоюдное недопонимание упорно мешало ранним русско-маньчжурским контактам. Русские, вероятно, не осознавали, что встреченные ими на Амуре племена чжурчжэней были «дикими» братьями маньчжурских императоров в Пекине. Маньчжуры, по-видимому, сначала тоже не поняли, что их противники на далеком северо-востоке являются подданными империи, из которой в Китай уже приходили более традиционными торговыми путями купцы и дипломаты. Русская миссия Ивана Петлина 1618 г. при дворе Мин упредила португальцев и голландцев, став первым посольством европейской державы, которое дошло до Пекина и благополучно вернулось домой. Увы, послы не захватили с собой китайского переводчика, поэтому письмо от императора Ваньли, приглашавшего новые посольства с «данью», лежало непрочитанным почти шестьдесят лет. Другие русские посольства коммерческого характера в 1650-х и 1660-х гг. позволили установить, что в Китае имеется отличный рынок сбыта мехов. Возможность обменивать меха на шелк, серебро и особенно зерно, которого хронически не хватало в Сибири, крайне обрадовала русских.

Маньчжурской Цин, обеспокоенной наползанием Русского царства на северо-восточную границу, не слишком нравилось, что оно поддерживает, снабжает и дает убежище джунгарским монголам хана Галдана. Но как только Цин осознала, что Россия заинтересована прежде всего в торговле, возникли основания для соглашения. Еще одно сражение за удаленную крепость Албазин в середине 1680-х гг. прояснило обстановку, и в 1689 г. делегации с обеих сторон встретились в Нерчинске на реке Шилке (приток Амура). В состав цинской делегации вошли два иезуита, преемники Вербиста в Пекине, в состав русской делегации – имевший классическое образование поляк. В силу этих причин общим языком переговоров и окончательной версии Нерчинского договора служила латынь. Ее использование, однако, наложило отпечаток не только на протокол, но и на понимание происходящего. Кроме латинской были составлены маньчжурская, монгольская, китайская и русская версии договора. Каждая из них не вызывала возражений у тех, кто мог ее прочитать, однако приоритет латыни – нейтрального и непонятного большинству участников языка – означал, что требование Русского царства о равенстве статуса и отказ Цин его признать похоронены в изощренных оборотах абсолютных аблативов. Нерчинский договор иногда считают первым «неравным договором» императорского Китая, однако те, кто его подписывал, его таковым не считали, и китайскую сторону он не ставил в неблагоприятное положение.

Тем не менее для Китая этот договор стал важным новым шагом. Поскольку он косвенным образом признавал существование другого суверенного государства, что противоречило традиционной концепции универсального мандата, лежавшего в основе всех соглашений о мире через родство и торговле под видом дани, акт его подписания, безусловно, составлял «самую значительную уступку со стороны Цин»[723][724]. Другие положения, касавшиеся торговых миссий, демаркации границ, выдачи лиц, скрывавшихся от правосудия, и подразумеваемого нейтралитета в отношении внутренних дел друг друга, были выгодны для обеих сторон. Русские отказались от претензий на Амур в обмен на торговый доступ к империи Цинн; Цин получила безопасную границу и нейтрального соседа. Дальнейшие уточнения, особенно о размерах и частоте русских торговых миссий и согласовании русско-монгольской границы, потребовали составления еще нескольких протоколов, а затем нового соглашения, подписанного в Кяхте в 1727–1728 гг. Кроме того, договорились о строительстве Русской православной церкви и создании Школы русского языка в Пекине[725]. О прагматичном подходе обеих сторон говорит то, что потенциально взрывоопасные вопросы, такие как обязанность простираться и падать ниц перед императором или называть дипломатические подарки данью, ни разу не помешали ведению переговоров. Это резко контрастировало с той раздражительностью и враждебностью, которую эти требования вызывали у держав, стремившихся наладить морскую торговлю с Китаем. В 1950-е гг. братское единство СССР и Китайской Народной Республики во многом напоминало гармоничные отношения ранней эпохи русско-китайского общения.

Обезопасив северную границу, император Канси мог без помех преследовать хана Галдана и джунгаров. Это начинание раскрыло в нем как лучшие, так и худшие качества. В основном благодаря сохранившимся письмам, многие из которых были написаны в джунгарских походах, нам больше известно о характере императора Канси, чем о любом предыдущем правителе Китая. Он представляется вполне благожелательным человеком, который, несомненно, оставил бы о себе более благоприятное впечатление, если бы не позднейшие официальные восхваления его великих подвигов. Энергичный, решительный, ненасытно любознательный и преданный своей растущей семье, он искренне заботился о благополучии войск и ко многому проявлял живой интерес. Он горячо увлекался охотой, и некоторые его письма больше напоминают записную книжку охотника. Судя по всему, хана Галдана он тоже считал своей личной добычей, своим призовым зверем и готов был следовать за ним до края земли. Охота на него и его преемников превратилась в одержимость и продолжалась вопреки огромным затратам, иногда вопреки здравому смыслу и в ущерб региональному порядку. Как и ханьский У-ди или танский Тай-цзун, император Канси не умел вовремя остановиться, но поскольку ему в основном сопутствовал успех, его интервенция во Внутреннюю Азию установила стандарты, которым его цинским преемникам волей-неволей приходилось соответствовать.

С 1690 до 1760 г. три императора вели против джунгаров опустошительно долгую, периодически затихавшую войну на истощение. В этот сложный многоуровневый конфликт были вовлечены не только многочисленные племенные объединения Монголии, но и другие народы Внутренней Азии. В результате территория империи Цин удвоилась и очертаниями приблизилась к современному Китаю. Неоднократные вторжения в Западную Монголию и Северный Синьцзян, затем Тибет, Цинхай, Восточный Казахстан и Южный Синьцзян представляли собой настоящий триумф логистики. Они требовали координации и снабжения через тысячи километров крайне неблагоприятной местности множества нерегулярных союзников, а также крупных армий, состоявших из разноязыких «знамен». Некоторые армии шли непосредственно из Хэбэя и Шаньси через Внутреннюю Монголию, другие выступили через пустыню Гоби с противоположного конца Великой стены в Нинся и Ганьсу и из-за нее в Комул. Необходимо было построить форты и создать гарнизоны в тех местах, куда нога имперских войск не ступала со времен империи Тан и императрицы У Цзэтянь, и организовать для них бесперебойные поставки провианта и фуража.

Окончательной целью всех этих действий было выманить джунгаров, навязать им бой и захватить их неуловимых предводителей, чтобы затем доставить их живыми или мертвыми в Пекин. Там их собирались торжественно казнить, а их кости истолочь в прах (кара, соответствующая не столько тяжести преступления, сколько стремлению стереть с лица земли все следы существования преступника[726]). Истребление стало основным рефреном политики Цин сначала в отношении джунгарских вождей, а затем и всего народа: в 1750 г. император Цяньлун приступил к «окончательному решению джунгарского вопроса».

«Порох – ключ к уничтожению Галдана», – заявил император Канси. Он лично принимал участие в великой кампании 1696–1697 гг. Его армию сопровождал корпус навьюченных пушками верблюдов – артиллерия была небесполезна против непокорных городов, но главным образом служила для устрашения кочевников-скотоводов[727]. Чтобы лишить джунгаров пастбищ, император приказал поджечь степи. Миллионные поголовья скота были угнаны. Но самым смертоносным союзником оказались привезенные болезни, особенно оспа, к которой народы Внутренней Азии не имели иммунитета. Массовое уничтожение стало официальной политикой Цин. Когда в конце 1759 г. император Цяньлун наконец объявил о победе, Джунгария (Западная Монголия, северная часть Синьцзяна[728], где находился город Урумчи и соседние районы Казахстана) представляла собой голую пустыню. По сообщениям, из шестисот тысяч джунгаров 40 % умерли от оспы, 30 % были перебиты армиями Цин, 20 % бежали через русскую, казахскую и киргизскую границы. «Джунгария стала пустым социальным пространством, которое предстояло заполнить за государственный счет переселенцами – миллионами китайских ханьских крестьян, маньчжурскими “знаменами”, жителями туркестанских оазисов, мусульманами-хуэй и другими»[729].

Несомненно, Тибет и южный Синьцзян, включая города-оазисы к югу от Тяньшаня, также были дестабилизированы конфликтом. Оказались ли они втянутыми в него против воли или активно преследовали собственные выгоды, – мнения расходятся. Император Цяньлун хорошо понимал, каких затрат требуют подобные авантюры в дальних землях и сколько критики они вызовут. Вместе с тем он надеялся получить легко защищаемую границу и помнил не только о подвигах империй Хань и Тан, но и о Чингисхане и его преемниках. Для маньчжура, как и для монгола, расстояние вряд ли было помехой.

Военные походы завершились завоеванием южного Синьцзяна, которое стало прямым следствием победы Цин в Джунгарии. Фактически завоевание осуществил тот же цинский полководец, который перед этим триумфально покорил Джунгарию. Джунгары зависели от продукции и налогов городов-оазисов Синьцзяна, населенных крупными общинами мусульман-уйгуров[730]. После того как Цин ликвидировала джунгаров, образовался вакуум власти; заполнить его стремились члены давно известной и весьма уважаемой мусульманской семьи Ходжей из суфийского ордена Накшбандия, чья власть в регионе простиралась до Кашмира и Афганистана. Джунгары время от времени поддерживали их, и на основании этой связи Цин потребовала от них подчинения и дани[731]. Клан Ходжей, рассчитывая на свою удаленность, отказался, набрал значительную армию и укрепил Кучар (город на Шелковом пути, контролировавший доступ в регион). В 1758 г. армии Цин победили Ходжей, и в 1759 г. они отступили в Кашгар, Яркенд, а затем через Памир в Бадахшан[732]. Несмотря на сложившееся в последние десятилетия убеждение, можно утверждать, что «в тот период еще не существовало единой и целостной “уйгурской” нации, боровшейся против государства Цин либо стремившейся войти в его состав»[733]. Регион действительно вошел в состав империи, но не как регулярная провинция: «в целом административное устройство Синьцзяна [при Цин] представляло собой не что иное, как огромный гарнизон под командованием военного губернатора». Тамошние чиновники «не пользовались уважением и не стремились больше узнать о языках и обычаях людей, которыми управляли». Еще меньше они знали о лежавших дальше, номинально принадлежавших к империи землях цзими («свободно натянутые вожжи») – Ташкенте, Бухаре, Афганистане и долине Хунза на территории современного северного Пакистана, которые Цин более или менее унаследовала от Мин[734].

Роль Тибета в конфликте Цин и джунгаров была совершенно иной[735]. Монголы активно участвовали в религиозной политике Тибета. К концу XVI века монгольские ханы, так же как и лидеры маньчжуров, привыкли обращаться за подтверждением своей легитимности в тибетские религиозные учреждения. Вокруг основанных в Монголии тибетских буддийских монастырей, в частности в Урге (Улан-Батор)[736], складывались поселения, позднее выраставшие в города. Взаимовыгодная договоренность монгольских князей и соперничавших религиозных вождей Тибета давала последним светские привилегии в виде признания, пожертвований и войск, в то время как ламы давали конкурирующим монгольским вождям титулы, божественно санкционированную власть и силовую базу в монастырях. Алтан-хан, монгольский вождь, претендовавший на родство с Чингисханом, в 1578 г. в ответ на признание его защитником веры признал главу желтошапочной школы далай-ламой (далай значит «океанский», или «вселенский»; позже он стал известен как Далай-лама III, а его отец и дед были ретроспективно признаны Вторым и Первым[737]; Далай-лама IV стал один из потомков Алтан-хана, то есть монгол). В целом монголы поддерживали довольно активные образовательные, торговые и религиозно-политические связи с Тибетом. Но и империя Цин тоже стремилась припасть к этому богатому источнику легитимности: в 1652 г. она приветствовала в Пекине Далай-ламу V (1617–1682) и подтвердила его титул. Как союзник, противник или третейский судья, лхасский далай-лама неизбежно должен был сыграть ключевую роль в битве Цин с джунгарами.

Дело значительно осложняли еще два фактора. Первым были взаимные притязания других монгольских и тибетских старших лам, принадлежавших к желтошапочной школе (как панчен-ламы Ташилунпо) и к другим школам; вторым – дилемма, порожденная твердой верой в принцип, но свободным толкованием на практике преемственности в результате реинкарнации. Как воплощение бодхисаттвы Авалокитешвары далай-лама не умирал, однако, покидая текущее воплощение, он предоставлял другим определять, какой облик он примет в следующий раз, и это открывало богатые возможности для споров и непрошеного вмешательства.

Во избежание этого от императора Канси в течение шестнадцати лет скрывали «не кончину» Далай-ламы V в 1682 г. Император обвинил Галдана и его народ в том, что они участвовали в обмане, и поддержал вторжение на джунгарскую территорию лояльной (к Цин) монгольской конфедерации из провинции Цинхай. Эти цинхайские монголы, стремившиеся свергнуть джунгарскую власть в Тибете и Далай-ламу VI, достигли Лхасы, но их, в свою очередь, изгнали родственные им джунгары. На помощь цинхайским монголам были отправлены императорские войска; в 1720 г. они впервые вошли в Лхасу. Перед их прибытием джунгары эвакуировали город, «знамена» Цин заняли его и официально провозгласили пришествие Далай-ламы VII[738]. Прецедент вмешательства Цин в дела центрального Тибета наконец возник, гражданскую власть возложили на совет министров, действовавший по рекомендациям двух назначенных из Пекина амбаней («комиссаров» колониального департамента, «в основном игравших роль политических осведомителей»), и оставленное им в поддержку немногочисленное войско[739][740]. Однако это не соответствовало ожиданиям монгольских союзников императора в Цинхае, и они подняли восстание. По приказу императора Юнчжэна (император Канси к тому времени умер) восстание подавили. Затем Цинхай (северо-восточный Тибет) и Кам (восточный Тибет) были фактически отделены от остальной части Тибета (Сицзян) и стали «внутренними» областями империи под непосредственным управлением центральной власти. После этого они никогда больше официально не считались частью Тибета.

Разумеется, все эти события тщательно исследовались как имевшие непосредственное отношение к дальнейшему статусу Тибета. Но следует избегать искушения провести аналогию между событиями конца XVII века и событиями 1950-х гг. Цинская интервенция в Тибете в XVIII веке ставила своей целью поддержание религиозной организации и духовной власти далай-ламы, а не их разрушение. Маньчжурские императоры питали к перевоплощавшимся ламам такое же искреннее уважение, как и монгольские ханы, и те и другие одинаково ревностно стремились завоевать поддержку Тибета. Вероятно, тибетский буддизм получил от императорского покровительства больше выгод, чем Цин от собственного политического вмешательства. К середине XVIII века более трети всех монголов были монахами. «В Монголии было почти две тысячи монастырей и храмов», в соседних провинциях Ганьсу, Сычуань и Синьцзян – еще больше. В Пекине три императора воздвигли или отремонтировали около тридцати двух тибетских храмов; один, расположенный во внутреннем городе, стал крупным учебным центром, разместившим более пятисот монгольских, маньчжурских и тибетских монахов[741]. Перевод тибетских текстов на китайский, монгольский и маньчжурский языки получал государственную финансовую поддержку, и сами императоры участвовали в тибетских буддийских ритуалах. Поддержка воплощенных лам, особенно в Цинхае и Монголии, возможно, преследовала цель ослабить влияние далай-ламы, но вместе с тем свидетельствовала о жизнеспособности тибетско-монгольского буддизма в империи.

Так закончилось одно из самых долгих и обширных завоеваний в истории. Вторжения Цин в Бирму, Вьетнам и Непал в правление императора Цяньлуна потерпели полное фиаско. Экспансия, начатая Нурхаци и его чжурчжэньскими «знаменами» в Маньчжурии, полтора века спустя закончилась в Гималаях и пустынях Синьцзяна. По мнению китайских историков, этот процесс привел к восстановлению империи Хань и Тан. Государство приобрело территориальную протяженность и возможности, в целом соразмерные численности его населения. «Явное предначертание» в итоге наградило Китай размерами субконтинента: Чжунго достигло своих «естественных границ». Некитайские историки скорее склонны сравнивать экспансию Цин в степь и пустыню с происходившей примерно в то же время колонизацией Сибири и Америки. Китай не любит, когда его называют колониальной державой, однако то, как быстро Пекин обозначил границы, составил карты и навел порядок в своих новых областях, насколько активно он приводил к оседлости их население, поощрял внутреннюю миграцию и осваивал местные ресурсы, однозначно говорит о его колониальных устремлениях. Впрочем, не исключено, что Нурхаци и его преемников побуждало к действию наследие Чингисхана. Как империя Цин чжурчжэни-маньчжуры унаследовали универсалистские притязания Сына Неба, как маньчжуры они были признаны буддийскими чакравартинами – «вращающими колесо», а как чжурчжэни, народ, чья империя Цзинь стала одной из первых жертв монгольского завоевания, они переняли право «управления миром», принадлежавшее великому хану.