Знаменитые три императора Цин – те, что правили в периоды Канси (1661–1722), Юнчжэн (1723–1735) и Цяньлун (1723–1795), – занимали трон до кануна XIX века. Способные, в целом добросовестные, порой своенравные, они обеспечили империи беспрецедентную целостность и сравнительную устойчивость. У монархий в других странах дела в этот период шли не очень хорошо. В Индии, уступившей иностранному завоеванию, сменилось тринадцать Великих Моголов, В Британии семь королей, из них три Георга, пытались бороться с оковами конституционной монархии. Во Франции пять королей Людовиков из последних сил тянули свой старый порядок (ancien régime), пока его не опрокинула Великая французская революция. Цинский Китай, как Россия при Романовых, нарушил эту тенденцию. Однажды взяв власть, три императора практически безраздельно правили самым многочисленным и сложным обществом в мире. Китайская культура, насколько иностранцам удавалось ее понять, повсеместно вызывала восхищение, китайские товары были предметом гордости. Повальное увлечение шинуазри пронеслось по всем салонам Европы. Шелковые ткани называли «шантунг» (Шаньдун), хлопковые ткани – «нанкин» (Нанкин), сине-белая посуда из Цзиндэчжэня могла стоять где-нибудь в Лиможе или в Лимерике на одной полке с жестяной коробкой чайного листа из провинции Фуцзянь.
В Европе эпохи Просвещения неоконфуцианское самосозерцание было встречено не презрением, а восхищением. Философ Лейбниц внимательно изучил «Книгу перемен» и «без труда обнаружил теистическое чувство божественного в учении о ли философа Чжу Си»[712]. Вольтер превозносил общество, не знающее церкви и духовенства, но свято блюдущее нравственные ценности. Устройство Китая он называл «лучшим в мире» и писал стихи в честь императора Цяньлуна. Доктор Джонсон попросту предложил скептически настроенному Босуэллу посетить Великую Китайскую стену; даже если он никогда не вернется, будущие Босуэллы будут прославлены как «дети человека, который отправился в Китай посмотреть на Стену», – заявил доктор[713].
Те, кто в самом деле попадал в Китай, восхищались процветанием империи и превозносили ее разумное правительство и трудолюбивый и законопослушный народ. Некоторые с облегчением отмечали официальное нежелание Китая вступать в конкурентную борьбу за свою долю в зарубежной торговле и мировых природных ресурсах. Только не имевшие выхода к морю соседи Китая падали духом при мысли о том, что это производительное общество находится в распоряжении по своей сути внутреннеазиатского режима с континентальными претензиями.
По иронии судьбы, как только Великая стена (в том виде, как мы ее знаем) была построена, она оказалась ненужной. Вместо того чтобы определять и защищать границы империи, что предположительно входило в планы Мин, теперь она делила империю пополам. Задолго до 1644 г., когда маньчжуры-чжурчжэни вошли в Шанхайгуань по приглашению У Саньгуя, лежавшие за стеной земли Маньчжурии и Внутренней Монголии уже составляли неотъемлемую часть маньчжурской империи. После завоевания Китая ситуация не изменилась, и это увеличило размеры Поднебесной примерно на десять градусов широты, или на тысячу километров. Стена, блуждающая по территории теперь уже средней части империи Цин, выглядела не столько пограничной фортификацией, сколько внутренним архитектурным излишеством.
Спорно, но не менее правдоподобно, что стена должна уйти в себя. Даже в эпоху Мин территория империи не заканчивалась у стены – например, провинция Ляодун простиралась на сотни километров за стеной (пока Нурхаци не начал понемногу от нее отщипывать отдельные местности). Стена служила средством связи и снабжения, и, как и предыдущие стены, имела цели, не связанные с обороной. Таким образом, она могла, вопреки широко распространенным предположениям, не являть собой монументальное доказательство мирных намерений китайских правителей или затворнических тенденций китайской культуры. На самом деле она могла предназначаться как раз для дальних походов, которые Цин, воспользовавшись арсеналами и зернохранилищами стены, а также сетью взаимосвязанных дорог и сигнальных вышек, собиралась развернуть во Внутренней Азии.
Но сначала Цин следовало потушить огни сопротивления Мин на юге Китая. В 1651 г. последний из четырех режимов «Южной Мин» был изгнан из своего убежища недалеко от вьетнамской границы в Гуанси. Самозваный император Мин, внук императора Ваньли, бежал на запад в Куньмин в Юньнани, где ему обещала поддержку дважды мятежная армия (сначала восставшая против Мин, теперь бросившая вызов Цин). Чтобы устранить этот очаг неповиновения, три военных корпуса Цин сошлись в Юньнани в 1658 г. Правитель Южной Мин и его союзники дали несколько отчаянных арьергардных боев, отступая по Шанскому нагорью от Меконга до Салуина и Иравади на бирманской территории. При этом они в точности предвосхитили путь, которым спустя почти три столетия прошел националистический Гоминьдан генерала Чан Кайши, бежавший от коммунистической Народно-освободительной армии Китая. Половина Гоминьдана решила отсидеться в Бирме и соседнем Лаосе, занимаясь производством наркотиков, другая половина на неопределенный срок задержалась на острове Тайвань[714]. При этом они также следовали по следам Мин, поскольку в 1661 г. те лоялисты, которые пропустили исход в Бирму, переплыли на кораблях через Тайваньский пролив.
Тайвань в то время, как и многие другие азиатские земли, принадлежал голландцам. Лишив португальцев индонезийской империи пряностей и крупной портовой цитадели в Малакке, Голландская Ост-Индская компания в 1640-х гг. оказалась самой влиятельной европейской силой в восточных водах. Но она не смогла убедить Мин в необходимости основать постоянную торговую базу на побережье Китая, а в 1622 г. – выгнать португальцев из Макао. Вместо этого голландским торговцам приходилось довольствоваться факториями на Пескадорских островах между провинцией Фуцзянь и Тайванем, а с 1624 г. на юго-западном побережье Тайваня. Тайвань, или Формоза, как его называли португальцы, в то время не был провинцией Китая. Остров с редким неханьским населением, таким же недружелюбным, как местный климат, формально признавал превосходство Мин, но привлекал поселенцев не больше, чем соседние острова Рюкю. Однако ситуация постепенно менялась. Предприимчивая семья Чжэн из Сямыня (Амой) в провинции Фуцзянь – отчасти пираты, отчасти торговцы, затем чиновники Мин и в конце концов властители побережья – использовали остров в качестве военно-морской базы и поддерживали возникшее там голландское поселение.
Голландская Ост-Индская компания имела почти полную монополию на морскую торговлю с Юго-Восточной Азией и Японией (отправка грузов китайскими и японскими кораблями в то время была по разным причинам запрещена). Это был ценный торговый партнер. Но если семья Чжэн частью своего состояния была обязана голландцам, то своим статусом она обязана Мин. Чжэн Чэнгун (1624–1662), представитель второго поколения семьи, более известный как Коксинга, родился от японской матери в Хирадо, недалеко от Нагасаки, где находилось имение семьи Чжэн, но получил образование в Нанкине. Первый самозваный правитель «Южной Мин» осыпал его титулами и милостями. Между тем его отец, занимавший высокие должности при Мин, склонился на сторону Цин. Клан Чжэн был ценным союзником: к 1640-м гг. в его распоряжении находилось множество кораблей, и его поддерживали десятки, если не сотни тысяч сторонников.
Когда Нанкин пал перед Цин в 1645 г., Чжэн Чэнгун вернулся в Фуцзянь. Взяв на себя командование семейным флотом, он поклялся защищать Мин и в течение десяти лет властвовал над всеми прибрежными поселениями и островами в Гуандуне, Фуцзяни и Чжэцзяне. На море он легко мог поспорить с любыми силами, которые выставляла против него Цин; от Гонконга до Шанхая (в современных топонимах) все прибрежные воды принадлежали Чжэну. Опьяненный успехом, в 1659 г. он поднялся по Янцзы, вынашивая смелый план вернуть Нанкин империи Мин. Для этого следовало сразиться со «знаменами» Цин и их пушками на суше. Чжэн Чэнгун с нетерпением ждал этого боя. Он дал Цин достаточно времени, чтобы подготовиться и собрать грозную армию; одна великая битва должна была раз и навсегда решить судьбу Южного Китая. Действительно, так и произошло. Наголову разгромленный Чжэн Чэнгун ускользнул обратно вниз по реке и вместе со своим флотом, в основном не пострадавшим, отправился домой в Фуцзянь.
В 1660 г. император Цин (это был недолго правивший Шуньчжи, чье совершеннолетие на время прервало период регентства) послал за ним военный флот. Он не имел успеха – на море Чжэн по-прежнему оставался непобедимым. Однако новый указ Цин, целью которого было лишить Чжэн Чэнгуна источника снабжения, имел серьезные последствия. Вся береговая линия была объявлена запретной зоной; все поля и рыболовные порты, деревни и поселения в пределах пятидесяти километров от берега опустели, местных жителей переселили в другие районы, каботажные перевозки запретили. Запрет утратил силу через пару десятилетий, и сомнительно, что он в самом деле действовал на всем побережье «от Кантона [Гуанчжоу] на юге до северного прибрежного района близ Пекина». Но это был вполне типичный для чуждого и континентального по своей сути режима шаг, и впоследствии маньчжуров неоднократно обвиняли в том, что они ослабили морской потенциал Китая и спровоцировали разрыв социальных связей. Больше всего пострадала Фуцзянь: там, по сообщениям современников, прибрежная полоса совершенно обезлюдела, жилища стояли заброшенными, и «пустовали даже гнезда ласточек»[715].
Именно эта мера, а также приближение сухопутных войск Цин в 1661 г. вызвали первую большую волну миграции с материка на Тайвань. Это вынудило и самого Чжэн Чэнгуна переехать на остров. Мешали этому только голландцы в своем форте на Тайване. Голландская компания все еще питала надежду основать на материке концессию наподобие португальской концессии в Макао и выступала на стороне Цин, поэтому вынуждена была помешать продвижению армады Чжэн Чэнгуна. В Тайваньском проливе произошла эпическая битва, которая затем переместилась на территорию острова, а потом сменилась долгой осадой голландской цитадели – форта Зеландия. Силы Чжэн Чэнгуна в конечном счете восторжествовали, голландцы уплыли. После этого Чжэн Чэнгуна славили не только как бесстрашного морского волка и преданного сторонника Мин – этот подвиг принес ему полубожественный статус: он стал первым патриотом, который нанес поражение европейским захватчикам и изгнал их с территории, которую с гордостью можно было назвать китайской.
В следующем году Чжэн Чэнгун умер. Ему еще не было сорока лет, но он, вероятно, страдал психическим расстройством, и его состояние резко ухудшилось из-за перенесенных потрясений. Отступление на Тайвань пошатнуло его душевное равновесие, но окончательный удар нанесли новости из далекой Юньнани. Оттуда сообщили, что генерал У Саньгуй, который четырнадцать лет назад разгромил Ли Цзычэна в Шанхайгуани и пригласил в страну маньчжуров, привел армию Цин в Бирму, добрался до столицы Авы (около Мандалая), захватил последнего самозванного правителя Мин и по приказу из Пекина удавил его. Чжэн Чэнгун был так потрясен горем, что ему едва хватило сил достать записку, адресованную одному из его предков императором Хунъу, и, сжимая в руке драгоценный подарок от первого императора Мин, «последний защитник Светлой империи [то есть Мин] рухнул без чувств и испустил дух»[716][717].
Однако на этом великая история рода Чжэн не закончилась. Тайваньское наследство перешло к сыну Чжэн Чэнгуна, но поскольку он был скорее королем торговли, чем верным вассалом Мин и тем более китайским патриотом, он подружился с первыми торговцами Британской Ост-Индской компании. В 1683 г. его флот был окончательно потоплен силами Цин, которыми командовал один из старых боевых товарищей его отца. Поражение Чжэнов означало, что Тайвань наконец может войти в состав империи. К ханьскому населению присоединились еще насколько волн миграции после восстания в 1721 г., и в течение двух столетий остров оставался префектурой, прикрепленной к провинции Фуцзянь. К тому времени, когда в 1898 г. его вырвали из рук Цин японцы, там было множество храмов Чжэн Чэнгуна. Более того, даже Цин в конце концов признала Чжэн Чэнгуна «совершенным образцом верности». У японцев тем более не было с этим проблем: Чжэн родился около Нагасаки, его мать была японкой, и они тоже чтили его память. Естественно, националисты Гоминьдана прославляли его как своего родоначальника на Тайване, коммунисты воспевали его как человека, сделавшего Тайвань неотъемлемой частью Китая, и те и другие превозносили его победы в борьбе с западными посягательствами. Не только при жизни, но и после смерти мятежный Чжэн Чэнгун, он же Коксинга, стал примером для многих.
Чего нельзя сказать о генерале У Саньгуе. Хотя его преданность Цин была оценена по достоинству, в конце жизни он покрыл себя позором. Став героем дня после уничтожения в Бирме последнего самозванного правителя Мин, генерал У был вознагражден почти неограниченной властью в Юньнани и Гуйчжоу и пользовался значительным влиянием в соседних провинциях. Если Чжэн Чэнгун контролировал юго-восточные окраины империи от имени Мин, У Саньгуй контролировал юго-западные окраины от имени Цин. Он монополизировал налоговые поступления и раздачу должностей, содержал грозную армию, завел торговые отношения с Тибетом, разрабатывал богатые залежи полезных ископаемых в Юньнани (особенно медные месторождения) и вел царский образ жизни. Он и два других «князя-данника»[718] в провинциях Гуандун и Фуцзянь, по сути, истощали империю, выбивая для себя наследственные имения. Однако любая попытка избавиться от них привела бы к вспышке сопротивления Цин на юге.
Когда император Канси в 1669 г. принял бразды правления, вместе с ними он унаследовал и эту дилемму. Четыре года спустя У Саньгуй и еще один князь-данник обратились к нему с прошением об отставке, и император, отвергнув советы своих министров, любезно согласился удовлетворить их просьбу. Однако этот, по-видимому, вполне благонамеренный ответ произвел эффект разорвавшейся бомбы: в действительности просящие вовсе не желали уходить на покой, они ожидали, что молодой император откажет им в просьбе и подтвердит их полномочия, предпочтительно добавив к ним возможность передать все земли и титулы по наследству[719]. Вместо этого их действительно отправили в отставку, даже опозорили. Все три южных княжества восстали. В 1674 г. их армии сошлись на Янцзы: города брали штурмом, косы срезали. Если бы предводителям этого мятежа удалось скоординировать свои действия, они могли бы даже отделить юг от севера, как во времена Сун. Но поскольку все три князя изначально перешли на сторону Цин, теперь их призывы изгнать Цин вызывали недоумение даже у сторонников Мин. У Саньгуй основал собственную империю – еще одну Чжоу – и продолжал упорствовать в своем неповиновении до самой смерти в 1678 г. Его мятежные коллеги к тому времени сдались. Только Юньнань держалась под командованием его внука. Когда в 1683 г. загнанный в Куньмине в ловушку армией Цин внук покончил с собой, восстание закончилось.
Немало ободренный этим успехом и переполненный энергией юный император Канси еще больше укрепил свое положение среди завоеванных подданных, отменив некоторые откровенно проманьчжурские меры, введенные его предшественниками-регентами. Личным примером и покровительством он стремился привлечь на службу знаменитых ученых, в основном родом с юга, которые все еще презирали маньчжуров и ностальгически вспоминали Мин. Некоторым из них поручили работать над антологиями, словарями, географическими справочниками и другими гигантскими сборниками. Их труды предвосхитили появление двух столпов цинской науки: одним из них была заказанная императором Канси огромная энциклопедия («безусловно, одна из самых больших книг в истории мира»)[720], другим – заказанная императором Цяньлуном всеобъемлющая антология всех исторических, литературных и иных произведений, когда-либо написанных на китайском языке; этот труд, насчитывавший 36 тысяч рукописных томов, был слишком обширным для печати[721][722]. Другие светила науки, соблазненные приглашением на закрытый экзамен, вошли в избранную группу ученых, работавших над официальной историей Мин. Хотя некоторые ученые предпочитали составлять историю Мин (особенно ее злополучных преемников, «Южной Мин») в частном порядке и хотя любая научная деятельность, имевшая малейшие признаки крамолы, вела к суровым наказаниям, эти меры, а также регулярный набор на гражданскую службу ободрили многих представителей ханьской китайской знати.