Новые правители Пекина в некотором смысле представляли собой загадку. С точки зрения численности, экономических ресурсов, военных технологий и опыта управления государством чжурчжэни в начале XVII века имели так мало преимуществ, что их шансы на завоевание Китая представлялись совершенно ничтожными. Однако то же самое можно было сказать о киданях и монголах, когда они впервые вторглись на территорию Китая. Чжурчжэньская империя Цзинь однажды уже вытеснила киданьскую Ляо, а затем Северную Сун из Северного Китая в XII веке, прежде чем сама уступила монгольскому завоеванию в XIII веке. Некоторые чжурчжэни тогда перешли на службу к монголам, другие вернулись на родину, а третьи никогда ее не покидали. Они оставались беспокойными соседями на дальнем северо-востоке и при империи Юань, и позднее как данники Мин.

Корейский посол Син Чон-иль, в 1595 г. посетивший чжурчжэней, живших к северо-западу от реки Ялуцзян, обнаружил, что в их обществе весьма велико влияние ханьской и монгольской культуры. Образованные люди говорили на китайском языке так же хорошо, как на своем родном тунгусском. Они пользовались монгольской системой письма, предпочитая ее письменности, разработанной на киданьской основе при Цзинь, и сочетали конфуцианские ценности с уважением к тибетским богослужебным практикам, недавно принятым монголами. Но прежде всего они сохраняли верность собственным традициям гаданий и жертвоприношений и регулярно советовались с предками и божествами через шаманов и шаманок («единственное широко используемое в английском языке слово, заимствованное из языка [чжурчжэней]»)[693].

Однако их образ жизни мало чем отличался от образа жизни их предков до эпохи Цзинь. Они жили рассеянно, вместе со своими стадами в укрепленных поселениях, под властью наследственных вождей, которых называли бэйлэ. Эти вожди самовластно правили своими подданными, распределяли среди них земли, рабов, невест и оружие и нередко воевали друг с другом. Оборонительные стены вокруг поселений делали из глины и прутьев, с каменным основанием. Дома строили из дерева или кирпича, причем нижняя половина нередко располагалась под землей – к этому вынуждал суровый климат северо-востока. Здесь действительно бывало по-настоящему холодно. Визит корейского посла Син Чон-иля пришелся на середину зимы, что, вероятно, объясняет подмеченную им склонность чжурчжэней к крепким напиткам, стихийным шуточным дракам и энергичным танцам. На полях, в то время пустовавших, выращивали пшеницу и просо, в конюшнях имелось достаточно лошадей, в лесах и горах добывали пушнину, кедровые орехи и корень женьшеня. Чжурчжэни из бассейнов рек Ялуцзян и Ляохэ выращивали зерно, пасли скот, занимались охотой и собирательством. Их нельзя было назвать даже наполовину кочевым народом – в отличие от «диких» чжурчжэней, живших дальше на севере, и населявших этот же регион монголов.

Это было удивительно космополитическое общество, в котором иммигранты из Кореи и особенно из китайской провинции Ляодун смешивались с различными чжурчжэньскими и монгольскими кланами. При чжурчжэньском дворе Син Чон-иля принимал верховный вождь по имени Нурхаци (примерно 1616–1626) – внушительный человек в отороченных соболем одеждах. Как раз в это время Нурхаци был занят преобразованием разрозненных элементов чжуржэньского общества в организованную и эффективную боевую силу. Всех воинов призывали носить кожаные доспехи, брить переднюю половину головы и заплетать длинную косу на чжурчжэньский манер (сходство с коренными американцами, возможно, неслучайно, поскольку народы Алеутских островов и Аляски также говорили на тунгусском языке[694]). Основу армии Нурхаци составляли так называемые знамена. Син Чон-иль пишет о воинских подразделениях под желтым, белым, красным, синим и черным стягом, каждое из которых называлось согласно цвету своего стяга. Число этих «знамен» сначала было ограничено четырьмя, затем расширилось до восьми; позднее они ассоциировались с конкретными этносоциальными группами и, по мере того как Нурхаци расширял свою власть, непрерывно пополнялись чжурчжэнями, монголами и ханьцами с северо-востока. «Знамена» составляли ударную силу маньчжуров в Китае и привилегированный костяк маньчжурского общества на протяжении XVII и XVIII веков.

Нурхаци привлекал сторонников разумным распределением земель, женщин, рабов и престижных товаров и решительно подавлял потенциальных соперников с целью захвата этих активов. В 1606 г. местная монгольская конфедерация признала его своим вождем, а в 1616 г. он взошел на престол как император чжурчжэней, ради чего возродил название империи Цзинь (поэтому его вместе с преемниками иногда называют правителями Поздней Цзинь, в попытке отличить их от Поздней Цзинь периода Пяти империй[695]). Одновременно с этим Нурхаци передвигал свою столицу все дальше на запад, взяв город Фушунь в 1618 г. и столицу минской провинции Ляодун город Шэньян (переименованный в Мукден) в 1621 г. По мере продвижения чжурчжэней между ними и Мин спонтанно вспыхивали военные конфликты по вопросам миграции и торговли. Ситуация приобрела новую остроту, когда Нурхаци начал строить в Шэньяне грандиозный дворцовый комплекс и называть Мин «южной», а свою собственную Цзинь «северной империей». Это живо напоминало возникшие в XIII веке разногласия Цзинь и Сун о двойном Небесном мандате и было с недовольством воспринято в Пекине. Однако Мин «не отрицала исторической связи… напротив, она торжественно отметила ее, осквернив императорские гробницы Цзинь в Фаншане, недалеко от Пекина»[696].

Нурхаци умер в 1626 г. Власть перешла к его сыну Хун Тайцзи (иначе Абахай[697], или Абатай, пр. 1626–1643), который так много сделал для будущего чжурчжэней, что был признан сооснователем империи. Во время военных походов в Монголию и Корею, а также на север до Амура в провинции Хэйлунцзян и на запад до окрестностей Пекина маньчжурские «знамена» во главе с Хун Тайцзи познакомились с разными способами ведения войны, включая артиллерию и осадное дело. Они осаждали большие города, такие как Датун, а их многократные хождения туда и обратно через страдавшую от недостатка защитников Великую стену разоблачили бесполезность этого монументального укрепления. В Монголии маньчжуры свергли потомка хана Хубилая и империи Юань, что позволило Хун Тайцзи претендовать на титул великого хана монголов[698], а также на монгольскую невесту, огромное количество монгольских сторонников и немалую часть территории современной Внутренней Монголии. Новобранцы стекались в маньчжурскую армию из племен «диких чжурчжэней» на крайнем севере, из Кореи и из минского Китая; численность «знамен» достигла шестизначной цифры, а чжурчжэньский компонент в них сократился с половины до одной четверти.

Для наполнения административных учреждений Хун Тайцзи начал привлекать прошедших экзамены ханьских чиновников. Было создано бюро внешней политики, которое поначалу занималось чжурчжэньско-монгольскими отношениями, но вскоре было реорганизовано, переименовано и занялось всеми «колониальными» отношениями, в том числе недавно возникшими тесными связями между монголами и тибетскими религиозными общинами, особенно далай-ламой (о котором см. ниже). В 1636 г. Хун Тайцзи сделал последний шаг, решив отказаться от наименований «чжурчжэни» и «Цзинь». И то и другое тянуло за собой слишком много спорных ассоциаций и настроений. В прошлом ни чжурчжэни, ни Цзинь не смогли достичь всеобщего господства, к которому теперь стремились их потомки. В глазах китайцев «чжурчжэни» оставались пренебрежительным наименованием, а «Цзинь» – империей сомнительной легитимности. Необходимо было новое, более масштабное и всеобъемлющее определение: «знамена», а вместе с ними и режим отныне должны были называться маньчжурскими, а империя – Цин.

Название Цин, что означает «чистая», было взято из того же источника возвышенных престижных титулов, что и Юань («исконная») и Мин («блистательная»). Это имя не ограничивалось областными ассоциациями, как большинство остальных, и ставило его носителей в один ряд со всеми законными империями Китая. Со словом «маньчжуры» ясности уже меньше. Его использовали довольно часто, а иностранцы нередко ошибочно называли им вообще всех татар и монголов. Вскоре оно распространилось на династию, народ, а затем на весь северо-восточный регион, откуда они пришли. С ним связаны слова Маньчжоу-го и Маньчжурия, которых китайцы, впрочем, избегают, отчасти потому, что так называлось созданное японцами в этом регионе в XX веке марионеточное государство, отчасти потому, что они подразумевают некую обособленность той территории, которую китайцы сейчас считают просто северо-востоком Китая, имеющим не больше прав на отдельное название, чем, скажем, его юго-восток. Происхождение этого слова также неясно. Вероятно, оно, как и родовое имя маньчжурского императорского клана Айсинь Гиоро[699], имело чжурчжэньские корни. Обеспечение императорской династии блистательной и благородной родословной входило в обязанности ведомства ритуалов, и сама Цин, ставшая заложницей собственной имперской мифологии в XVIII веке, тоже уделяла этому вопросу немало внимания.

Обремененный далеко идущими притязаниями как ханьский император, монгольский великий хан и, благодаря далай-ламе, буддийский чакравартин и бодхисаттва, Хун Тайцзи отказался от чжурчжэньской традиции делить управление с братьями или сыновьями; очевидно, подобным коллегиальным привычкам не было места в арсенале самодержца. Однако в случае несовершеннолетия правителя эта традиция совместного правления имела свои плюсы. Не исключая борьбы фракций, она поощряла сплоченность и преемственность целей, которых не было в прошлом у администрации, возглавляемой евнухами или сторонниками вдовствующих императриц. И как раз такой случай возник в 1643 г., когда накануне «великого предприятия» (так маньчжуры назвали свой переход в Китай) Хун Тайцзи умер, оставив преемником пятилетнего сына, императора Шуньчжи (пр. 1644–1661).

Таким образом, в июне 1644 г. предводитель маньчжуров, личность которого так озадачила население Пекина и который затем уверенно занял императорский дворец, на самом деле не был претендентом на престол. Это был князь Доргонь, один из многочисленных братьев Хун Тайцзи, исполнявший обязанности регента. Император Шуньчжи принял бразды правления только в 1652 г., когда ему исполнилось четырнадцать лет, и умер восемь лет спустя, оставив после себя еще одного несовершеннолетнего наследника. Последовал второй период регентства, закончившийся, когда новый несовершеннолетний правитель достиг совершеннолетия в 1669 г. Это был очень долго правивший император Канси (пр. 1661–1722). К тому времени «великое предприятие» в основном успешно завершилось, и сопротивление власти Цин продолжалось лишь в таких отдаленных областях, как Юньнань и Тайвань. По сути, завоевание Китая маньчжурами (Цин) было осуществлено практически без участия действующего императора тесным кругом чжурчжэньско-маньчжурских командиров, главным образом сыновей и внуков Нурхаци, которым помогали, хотя и нередко мешали, бывшие генералы Мин и военачальники повстанцев.

Но даже если в силу всех этих причин действия Цин порой бывали несогласованными, их несогласованность меркла по сравнению с тем хаосом, в котором пребывали их противники, будь то лоялисты Мин, повстанцы или любые другие группы заинтересованных лиц. Как отмечалось выше, в области Цзяннань в то время сложились предельно неблагоприятные для согласованного сопротивления условия. Интеллектуальное брожение, стихийные бедствия, экономический кризис, волнения среди ремесленников, разгул разбойников и пиратов, неуправляемые ополченцы и беснующиеся сборщики налогов – все словно сговорились разрушить социальную ткань. То же самое происходило на северо-западе, куда отступил Ли Цзычэн со своими повстанцами, в Сычуани, где сеяла хаос еще одна повстанческая армия, в районе Хэнань – Аньхой – Цзянсу, где был выведен из строя Великий канал, и на дальнем юге, где окончательно застопорилась торговля.

В основном маньчжурские войска и их сторонники, ранее поддерживавшие Мин, такие как генерал У Саньгуй, добились значительных успехов уже в первый год (1644–1645). Они вытеснили повстанческие силы Ли Цзычэна с северо-запада, закрепили за собой Шаньдун и бассейн Хуанхэ и продвинулись на юг вдоль линии Великого канала до города Янчжоу (недалеко от места впадения канала в Янцзы). Там примирительная политика маньчжуров – помилования, восстановление в должностях, отмена грабительских налогов и освобождение от некоторых других выплат – привлекла к ним ряд влиятельных местных деятелей, однако так и не смогла поколебать тех, кто стойко хранил верность только что созданному в Нанкине временному режиму Мин.

Власть в Нанкине – первый из четырех недолговечных режимов самозваной «Южной Мин» – точно так же не имела средств и не могла привести к согласию придворные фракции, как ее предшественница в Пекине. Однако в лице Ши Кэфа́, командовавшего в Янчжоу, ей достался военный предводитель безупречного характера и высоких принципов. Эти качества прославили его в веках, но, увы, они ничем не смогли помочь гибнущей империи. Нерешительная политика Нанкина и массовое дезертирство привели к тому, что Янчжоу вскоре попал в руки маньчжуров. Ши Кэфа погиб в кровавой битве, изящный портовый город был разграблен до основания, все его жители перебиты или обращены в рабство. Три недели спустя Нанкин сдался без боя, и первый из четырех режимов «Южной Мин» рухнул. С точки зрения маньчжуров захват Янчжоу сыграл полезную роль – вести о его судьбе значительно ослабили оппозицию. В то же время сопровождавшая его десятидневная бойня, «одно из самых ужасающих массовых убийств в истории Китая», и особенно судьба женщин Янчжоу, в больших подробностях описанная в источниках, шли первыми в списке всех последующих обвинений в адрес маньчжурских властей, а в героической фигуре Ши Кэфа минское сопротивление, не говоря уже о патриотическом потомстве, потрясенном судьбой последней коренной династии Китая, увидело своего первого великого мученика[700].

Падение Янчжоу, а затем Нанкина в июне 1645 г., казалось, давало хорошие шансы на быстрое завершение маньчжурского завоевания. Увы, всего через несколько дней после этого регент Доргонь и его соратники издали столь провокационный указ, что военные действия затянулись еще на несколько десятилетий. Среди прочих вполне обоснованных и в целом не вызывавших возражений требований всем мужчинам было приказано в знак лояльности империи Цин носить маньчжурское платье и прическу. На выполнение этого требования отводили десять дней, после чего каждую голову с небритой макушкой (одежду можно было найти, а на отращивание косы, очевидно, требовалось время) грозили снять с плеч.

После захвата Пекина был издан такой же указ, но его быстро отменили из-за бурных протестов, так что на этот раз маньчжуры могли догадаться, какой будет реакция населения. Но, как и другие неханьские народы, они придавали большое значение внешним, вещественным проявлениям. Выбритая макушка и длинная коса были не только знаком подчинения и полезным способом в неспокойные времена отличить друга от врага – они были уступкой новой власти Китая. Бывших подданных Мин приглашали отождествить себя с новым режимом, присоединиться к нему в качестве участников «великого предприятия». Этот аспект маньчжурского правления неоднократно подчеркивался и ранее. В составе «знамен» было гораздо больше китайцев-ханьцев – военных поселенцев из Ляодуна и новобранцев из областей к югу от Великой Китайской стены, чем собственно чжурчжэней и монголов. Учебные заведения снова начали работу, возобновились экзамены, были восстановлены все атрибуты ханьской бюрократии. Император Канси сделал примирение с ханьскими подданными краеугольным камнем своего долгого правления. «Мы из одной семьи, – объявлял указ об одежде и прическах. – Император подобен отцу, люди подобны его сыновьям. Если отец и сыновья – одно тело, как они могут быть разными?»[701]

Но для гордого народа, осознававшего, что его культурное отличие от соседей строится в том числе на разнице повседневных обычаев, и в любом случае отрицательно относившегося к любым видам обезображивания, которое могло помешать предкам принять человека на том свете, принудительная стрижка была проклятием. Соблюдение этого указа покрывало несмываемым позором, а для конфуцианца позор по-прежнему оставался худшим наказанием. Многие предпочли самоубийство, другие выбрали жизнь изгнанников в горах или уединение в монастыре (буддийские монахи, в любом случае брившие голову, были освобождены от ношения косы), третьих отчаяние толкало на явно бесполезные жесты неповиновения. Указ не способствовал единству целей, а лишь добавил новый повод для сопротивления. Линн Струве любезно перечислила восставшие против указа социальные группы. Это были:

«…действующие или вышедшие в отставку гражданские и военные чиновники Мин, представители районных ямэней [административных учреждений] и полицейских отрядов, члены императорского клана Мин, местные землевладельцы и торговцы, главы политических и литературных обществ, регулярные военные подразделения Мин, местная морская и сухопутная милиция, свободные воины-одиночки, вооруженная помещичья гвардия, крестьянские отряды самообороны, боевые монахи, подпольные банды, тайные общества, повстанческие отряды крестьян-арендаторов и “рабов”, а также группы пиратов и разбойников»[702].

Борьба снова вспыхнула и не думала угасать. Еще несколько городов разделили судьбу Янчжоу, еще несколько временных режимов Мин – режима в Нанкине. В усмиренных районах снова поднимались восстания, неусмиренные области стремились к местной автономии. И ту и другую сторону неоднократно предавали союзники. Многие сторонники Мин, приведенные в ужас происходящим и возмущенные действиями своих товарищей, переходили на сторону Цин – это был своеобразный акт окончательного самопожертвования. Тех, кто стойко сопротивлялся, воспевали, но их слава шла рука об руку с чудовищной жестокостью – как оказалось, зверствовать могут не только маньчжурские «знамена».

Любопытной особенностью боевых действий в этот период стало широкое использование огнестрельного оружия. Эта война, по сути, была первой на китайской земле, в которой решающую роль сыграли пушки. Пушечные обстрелы фигурируют почти во всех рассказах современников о боевых действиях. Часто упоминаются мушкеты, хотя по-прежнему широко применялся арбалет. Один из немногих выживших в Янчжоу вспоминал, что защите города помешала недостаточная ширина верхней площадки городских стен – она оказалась слишком узкой для артиллерии. Поэтому, «чтобы расширить место для установки пушек», Ши Кэфа приказал соорудить платформы, опиравшиеся частично на стены, частично на крыши примыкавших к стене сзади домов. К сожалению, работы не успели окончить к тому моменту, когда маньчжурские «знамена» начали штурм города. Приблизившись к стенам под прикрытием интенсивного обстрела и колесных осадных машин (похожих на передвижные трапы для посадки на борт самолетов), маньчжуры стали перелезать через парапеты. У защитников не осталось выбора – им пришлось отступать на недостроенные орудийные платформы, и те обрушились под их весом. «Люди падали, как листья с дерева, из каждого десятка погибло восемь или девять человек». Другие перепрыгивали на крыши, которые тоже проламывались под ними, и падали вниз, «до полусмерти пугая жильцов; вскоре каждая комната в этих домах, от внешних приемных и гостиных до внутренних покоев, была заполнена солдатами и людьми, бежавшими со стены»[703].

Хотя стены Янчжоу явно не предназначались для артиллерии, новинкой она не была. Джозеф Нидэм относит первое появление артиллерии в Китае примерно к 1250 г., а в Государственном историческом музее в Пекине есть пушка, на которой обозначена дата, эквивалентная 1332 г. Однако, если верить официальной истории Мин, первые действующие огнестрельные орудия были приобретены в 1410 г. императором Юнлэ для затянувшейся и в целом безуспешной войны против вьетнамцев; вероятно, пушки прибыли в Нанкин на борту одного из великих кораблей Чжэн Хэ. В Китае, так же как на Ближнем Востоке и в Европе, на развитие пушечного литья и поиски подходящей формулы взрывного заряда потребовалось некоторое время. В Китае порох был известен по крайней мере с IX века[704], и это обеспечило большой мир ключевым компонентом огнестрельного оружия. Однако в дальнейшем турки-османы и европейцы добились более заметных успехов в освоении взрывного потенциала селитры и его применении в баллистических целях. Как отметил Маттео Риччи, в 1600 г. китайцы по-прежнему использовали порох «не столько для аркебуз, коих у них мало, или бомбард и прочей артиллерии, которых также не хватало, но для фейерверков… неизменно повергавших нас всех в изумление»[705].

Арсенал первых португальских судов, прибывших в Восточную Азию в 1517–1520 гг., составляли аркебузы (длинноствольные ружья на подставке, с фитильным замком), бомбарды (широко распространенные дульнозарядные пушки) и кулеврины (имеющие общие признаки и с теми и с другими). «Казнозарядные кулеврины, представленные при дворе Мин в 1522 г.», были подарком от португальцев. В 1540-х гг. португальские аркебузы приобрели японцы, которые скопировали и значительно улучшили их[706]. Жители китайского побережья приобрели их у японских пиратов, и в 1560-х гг. аркебузы уже производили в Чжэцзяне. Чтобы победить пиратов, явившихся к Нанкину в 1555–1556 гг., один из командиров императора Ваньли по имени Юй Даю предложил оснастить все корабли пушками, заявив: «В морской битве нет хитростей: сторона, которая имеет больше кораблей, поражает сторону, у которой меньше кораблей, сторона, у которой больше оружия, побеждает сторону, у которой меньше оружия»[707]. В отношении огнестрельного оружия (так же, как и в других научных областях – астрономии, картографии, математике и медицине) китайский интерес к чужеземным технологиям объяснялся изначально неплохим знакомством с их основными принципами, а не полным их незнанием, и если освоение этих технологий порой шло медленно и неэффективно, винить в этом следует нерешительность властей, а не военных, таких как Юй Даю.

Протеже Юй Даю по имени Ци Цзигуан был переведен из морского патруля в Чжэцзяне на Великую стену к северу от Пекина, и там с 1568 по 1582 г. занимался внедрением полевой артиллерии, используя пушки фоланцзи (то есть farangji – «франкские», или «иностранные»). По виду это были «скорее крупнокалиберные винтовки, чем пушки» – их устанавливали попарно на запряженных мулами повозках. Повозки имели боковые экраны с прорезями; без мулов их можно было выставлять рядами, формируя непрерывное заграждение. Как колесницы в период Сражающихся царств, каждую повозку с пушками сопровождала пехота – десять человек составляли артиллерийскую команду, и еще десять, четверо из которых были вооружены мушкетами, «создавали вокруг повозки штурмовую группу»[708].

Очевидно, Ци Цзигуан много думал над этими нововведениями, хотя насколько их удалось опробовать в деле, он не говорит. Он не слишком распространяется о загадочных отношениях между самой стеной и артиллерией, хотя упоминает стоявшие на стене колоссальные пушки. Одна такая пушка, отлитая из бронзы, с надписью «Изготовлена бюро вооружений в [1574 г. ]», обнаружена близ Хуанъягуаня (проездные ворота на дороге из Пекина в Чэндэ). Период службы Ци Цзигуана на стене совпал с периодом, который Артур Уолдрон назвал «эпохой расцвета стеностроительства». Литературные источники и надписи подтверждают, что Ци Цзигуан построил 1200 сторожевых вышек и провел «крупную реконструкцию» участка Великой стены от Пекина до Шанхайгуаня[709].

Однако эти работы (результат которых сохранился до наших дней) ни один источник не связывает с артиллерией. Неясно, была ли стена прежде всего платформой и основной линией для установки пушек, или обеспечивала более надежную защиту от обстрела, или то и другое одновременно. На иллюстрациях, изображающих оборону Ляояна (в Ляодуне) в 1620-х гг., видно, что фоланцзи стоят перед стенами. Если предположить, что художник точно передал масштаб, площадка наверху стены, как и в Янчжоу, была для них явно слишком узкой. Реконструкция Великой стены и строительство множества новых башен вполне могли быть вызваны характеристиками и требованиями новых орудий.

За стеной чжурчжэни-маньчжуры также быстро осознали важность огнестрельных орудий. Захватив пушки и фоланцзи Мин, Нурхаци распорядился, чтобы половина всех прибывающих в «знамена» новобранцев из Ляодуна училась стрелять из мушкетов и обращаться с пушками. Ханьских солдат из Ляодуна (это были в основном перебежчики или пленники) Хун Тайцзи активно поощрял осваивать артиллерийское дело. Тем временем ко двору Мин по приглашению сподвижников Маттео Риччи прибыли португальские оружейники и несколько крупнокалиберных пушек-хунъи, длиной 6 метров и весом 1800 килограммов, изготовленных в Макао. Маньчжуры тоже не сидели сложа руки: Хун Тайцзи распорядился открыть производство хунъи и других крупнокалиберных пушек в Цзиньчжоу, к западу от реки Ляохэ. Благодаря развернувшейся гонке вооружений Мин и маньчжуры в 1630-х гг. получили достаточно оружия. Маньчжуры овладели искусством осады и научились координировать на поле боя подвижную кавалерию с огневой мощью артиллерии. Мин пользовалась услугами иезуитского священника Адама Шалля фон Белла, открывшего в Пекине литейный завод, где, по некоторым сведениям, изготовили около пятисот легких и маневренных пушек за несколько месяцев до капитуляции города перед войсками Ли Цзычэна, а затем регента Доргоня.

Может быть, именно эти легкие пушки, которые удобнее было транспортировать и заряжать и которые, вероятно, отличались более высокой точностью стрельбы, сыграли решающую роль в успехе маньчжурских «знамен» в подавлении сопротивления Мин, особенно в заболоченных районах Цзяннани и Сычуани, и в холмах юга и юго-запада. Диапазон и огневая мощь артиллерии компенсировали в этой местности те затруднения, с которыми традиционно сталкивались конные армии севера. Из полевых орудий можно было эффективно обстрелять укрепления на холмах, куда не могла подняться ни одна лошадь, а также расположенные среди заливных рисовых полей города и деревни. Почти все крупные города, стоявшие на берегах рек, были также уязвимы для обстрела с воды.

Если Мин обращалась за помощью в вопросах артиллерии к отцу Шаллю, то маньчжуры, когда Шалль умер в 1665 г., оставили в Пекине еще одного иезуита – бельгийца Фердинанда Вербиста. Он, как и Шалль, сначала прославился как астроном и создатель точных приборов и стал одним из ближайших советников императора Канси. Вербист сопровождал императора в официальных поездках и был одним из первых европейцев, увидевших часть реконструированной Великой Китайской стены. Она превзошла самые смелые его ожидания, а при условии, что стена представляла собой непрерывное сооружение длиной в тысячи километров и была оснащена на всем протяжении всем необходимым, Вербист искренне назвал ее «феноменальной». «Семь чудес света, собранные вместе, не смогли бы сравниться с этим сооружением», – провозгласил он и первым ввел в оборот анахроническое сравнение, которое с тех пор повторял почти каждый увидевший стену[710].

Первые пушки Вербиста была выпущены в 1670-х гг. специально для военных действий в холмистой местности. Их опробовали в бою на заключительном этапе маньчжурского завоевания, а вслед за ними вскоре появились и другие орудия. «Примерно из девятисот артиллерийских орудий, изготовленных в правление императора Канси (1661–1722), более пятисот были отлиты по указаниям [Вербиста] или на основе его чертежей»[711]. Помимо полевых орудий, эффективных на расстоянии до 300 м, среди них были пушки весом до 3,5 тонны, которые стреляли ядрами весом до 10 килограммов. Обладая столь грозным арсеналом, а также лучшей кавалерией в Азии и почти неограниченной пехотой, Цин имела в своем распоряжении военную машину, способную подавить не только внутреннюю оппозицию.