В истории императорского Китая редко встречаются моменты такого явного разрыва, как между двумя последними империями. Перелом был настолько очевидным, что не оставил историкам пространства для привычных попыток растянуть династию во времени, и настолько драматичным, что выглядел почти театрально. Вскоре после полуночи 25 апреля 1644 г. император Чунчжэнь, внук императора Ваньли, в сопровождении одного только старого евнуха поднялся на Угольный холм (возвышенность в Запретном городе), окинул взором оставшиеся без защитников стены Пекина и огни пожаров, бушевавших в темных пригородах, после чего, удалившись в ближайший павильон – это был кабинет императорского департамента головных уборов и поясов, – повесился на балке. 5 июня маньчжурские войска вошли в город, быстро заняли дворец и, объявив Небесный мандат свободным, передали его собственной заранее провозглашенной империи Цин. В том же десятилетии отсечение коронованной головы Карла I повлекло за собой около шестисот недель религиозного брожения в Англии и Шотландии. Но в Китае промежуток между Мин и Цин был так мал, что его хватило лишь для того, чтобы сдать столицу и ускорить завоевание империи. Сопротивление, порой даже героическое, мало что изменило. На этот раз не было деления страны на Север и Юг, долгого многогосударственного периода раздробленности и жестокой борьбы между чужеземными военачальниками и конкурирующими местными династиями за доступный всем желающим Небесный мандат.

После шести недель кровопролития коренную династию снова вытеснили чужаки. По улицам Пекина разъезжали вооруженные всадники. Непонятная речь, сапоги с мягкой подошвой и головы с бритыми макушками и заплетенными сзади в длинную косу волосами не оставляли никаких сомнений в том, что они явились из Внутренней Азии. Кроме чжурчжэней, которые теперь называли себя маньчжурами, в рядах новоприбывших были монголы – к ним относились не только сами монголы, но и народы, когда-то называвшиеся тюрками и киданями; всех их объединяли общий язык, образ жизни и уважение к памяти Чингисхана. Лес и степь снова надвигались на пашню – казалось, все те, кто раньше пользовался покровительством Китайской империи, вернулись, чтобы разделить с ней последнее пиршество.

Почти двадцать семь десятилетий правления Мин подходили к концу, почти двадцать восемь десятилетий правления Цин только начинались. Истощенный и утративший эффективность старый режим уступил место пока еще энергичному новому режиму. Эклектичное общество Поздней Мин вскоре сменилось более жесткими социальными и культурными условностями. Заигрывания с лежащим за морями большим миром были отвергнуты в пользу типичного для Внутренней Азии стремления к завоеванию новых земель. Плавания Чжэн Хэ, поселение португальцев в Макао в 1557 г., интерес китайского двора к образованным иностранцам, таким как иезуитский священник Маттео Риччи, и растущая зависимость экономики от обмена шелка и посуды на драгоценные слитки из Японии и Нового Света – все это вряд ли можно было изменить. Но, может быть, с последствиями было бы легче справиться, если бы новая династия не отдала приоритет территориальной экспансии в непроизводительные пустоши Монголии, Тибета и Синьцзяна. К концу XVIII века благодаря усилиям Цин Китай приобрел тот территориальный размах, которым обладает по сей день. Одновременно платой за пренебрежение к побережью и недооценку все чаще появлявшихся там иностранцев стало национальное унижение, в котором были повинны не только иностранные торговые компании и в одночасье возникшие империи и «великие державы», но и местные революционеры, предприимчивые соседи и странствующие идеологи.

Поэтому неудивительно, что 1644 год – или, если брать шире, вся первая половина XVII века – считается важной вехой в историческом марафоне Китая. Примерно здесь привыкшие мыслить периодами историки обозначают конец одной эпохи, или «мирового цикла», и начало другой, хотя что именно и чем сменилось (поздний феодализм – протокапитализмом, поздняя империя – постимперским периодом, или средневековая эпоха – ранним Новым временем), по-прежнему остается предметом острых дискуссий. Во многих современных трудах повествование доводится до XVII века, после чего ответственность за возвращение в наше время берут на себя другие авторы. При переходе от Мин к Цин священная традиция китайского историописания делить прошлое на отрезки длиной в династию выглядит действительно оправданной и целесообразной. И все же изменения редко происходили по-настоящему неожиданно: переход никогда не совершался в одночасье. Негибкая хронология, основанная на империях и периодах правления, искусственно делит исторический поток понятийными барьерами, которые мешают следить за развитием глубинных тенденций в обществе, культуре и государственном управлении[686]. Тематическая преемственность внутри чжурчжэньско-маньчжурского, а также китайского общества не оставляет камня на камне от хронологического повествования, но при этом может дать более верное представление о происходящем, чем приходы и уходы правителей.

Для путешествия из Нанкина в Пекин в 1598 г. итальянский священник Маттео Риччи выбрал Великий канал. Он уже неплохо знал страну. Шестнадцать лет он прожил в Гуандуне, выучил язык и теперь возглавлял небольшую иезуитскую миссию в португальском Макао. Однако масштабы судоходства на канале поразили его. По рассказам, налоговую продукцию из Шаньдуна и провинций бассейна Янцзы доставляли в Пекин десять тысяч судов, и Риччи не видел причин сомневаться в этом. Кроме того, на него произвели большое впечатление «многие известные города», мимо которых он проплывал. Берега канала усеивали «множество городов, деревень и отдельных домов – можно сказать, весь этот путь заселен». На протяжении примерно 1700 километров шла оживленная торговая деятельность.

Позже, вернувшись на юг по суше, поскольку зимой канал мелел и замерзал, Риччи остался в Сучжоу. Ему, как и Марко Поло, этот город напомнил Венецию: «В городе полно мостов, – писал он в дневнике, – очень старых, но прекрасно построенных… [и] вода под ними чистая и прозрачная, вовсе не как в Венеции». Однако как место расположения христианской миссии Сучжоу имел большой недостаток: он облагался «огромным налогом». Вероятно, это обстоятельство возникло еще во времена минских завоеваний – половина всей продукции, которую выращивали в городе и его окрестностях, переходила в императорскую казну. «Следовательно, в Китае бывает так, что одна провинция платит в два раза больше налогов, чем другая»[687].

Однако в этом не было ничего нового. Размеры и повсеместное распространение городов и поселений, коммерциализация сельского хозяйства (крестьяне уделяли больше внимания выращиванию специализированных культур для рынка, а не продовольственным зерновым культурам для собственного пропитания), последующее развитие местных сетей торговой, производственной и общественно-политической деятельности и крайне неравномерный характер налоговых обязательств упоминаются и в более ранних отчетах, оставленных японским монахом Эннином, Марко Поло и Ибн Баттутой. Благодаря сохранности большего количества документов – налоговых переписей, местных справочников, родословных, неофициальных историй – условия жизни в провинциях в периоды Мин и Цин привлекают более пристальное внимание ученых.

Главный вывод историков предсказуем, хотя и несколько дезориентирует: он заключается в том, что делать об империи какие-либо обобщающие выводы довольно опасно. Не только порядок налогообложения, но и сельскохозяйственные культуры, производительность, модель землевладения, нормы правопорядка и уровень социального благосостояния в разных провинциях, префектурах и округах могли сильно отличаться. Однако при отлично развитых средствах сообщения между городами, городками и деревнями существовали прочные социальные и торговые связи. Правительственные чиновники возвращались к своим сельским корням, чтобы участвовать в празднествах в честь предков, соблюдать долгие периоды траура по умершим родителям, залечивать раны порицания или понижения в должности, или просто перебирались в родные места после выхода в отставку. При этом они не могли пожаловаться на отсутствие понимающей компании. Поскольку на тот момент количество выпускников учебных заведений значительно превышало официальный спрос, а жить с родственниками в деревне было дешевле, чем соблюдать условности в городе, в сельском обществе сложился новый слой культурных и образованных искателей должностей и имеющих свое мнение наставников. Генеалогические исследования, предпринятые такими малообеспеченными учеными, способствовали формированию местных клановых ассоциаций, которые могли владеть землей, оказывать социальную и образовательную поддержку своим членам, активно заниматься местными делами, посрамляя при этом официальных чиновников. Городские изгнанники, имевшие свободный доступ в семьи землевладельцев, военной и купеческой знати, где теперь тоже были обладатели степеней, вливались в ряды местного дворянства, обладавшего немалым влиянием в эпоху бюрократического «кардиосклероза».

Однако это влияние было неустойчивым, а местный социум оставался разобщенным. Маньчжурское завоевание продемонстрировало, что противоречия, сотрясавшие двор Поздней Мин, на самом деле широко распространились во всей империи. В основном они выражались в нравственных понятийных разногласиях, столкнувших сторонников учения Ван Янмина и его «прирожденного чувства» правильного (которое слишком легко превращалось в то, что удобно или что хочется себе позволить) с теми, кто, следуя заветам Чжу Си об «изучении всех вещей», настаивал на воспитании нравственности и достоинства как необходимых предпосылок для поступления на государственную службу и спасения империи. Последние, поначалу состоявшие в подавляющем большинстве из разочарованных младших чиновников, бросали громкий, даже самоубийственный вызов верховной канцелярии и забрасывали императора протестами. Как фракция Дунлинь (названная в честь академии в Уси близ Сучжоу) они подверглись преследованиям в 1620-х гг., как Фу шэ («Общество восстановления») в 1630-х гг. они проявили себя немного лучше, но как идеологи минского сопротивления цинскому завоеванию в 1640-е гг. они потерпели удручающий провал. Вместе с тем было представлено множество других мнений, а некоторые храбрецы даже задавались вопросом, подобает ли предаваться абстрактным размышлениям в период нарастающего кризиса. Но все школы мысли омрачались глубокой личной и профессиональной враждой, действовали в рамках извечного соперничества между дворцом и бюрократией и не могли прийти к общему мнению относительно порядка престолонаследия после императора Ваньли.

Что касается самой бюрократии, ее бедственное положение было мало связано с достоинствами чиновников. В начале XVII века верные и преданные служащие встречались не реже, чем раньше – в самом деле, маньчжурское завоевание дало возможность проявить себя исключительно талантливым администраторам. Но из-за соперничества и подозрительности, охватившей правительство в Пекине, им не хватало центрального руководства. Вместо этого от провинций требовали все больше доходов. Отчасти эти сборы и пошлины были необходимы, чтобы покрыть расходы на войну против японцев в Корее в 1590-х гг., остановить продвижение чжурчжэней в Маньчжурии после 1615 г. и подавить собственных мятежных подданных, которых нередко вынуждали браться за оружие все те же неподъемные поборы. Но новые налоги также были необходимы, поскольку существующие налоги и налоговые оценки не имели, по сути, никакого отношения к фактическому землевладению, численности населения и его налоговому потенциалу. Поздняя Мин так щедро раздавала привилегии и освобождения от уплаты налогов членам императорской семьи, буддийскому духовенству, военным, служащим, обладателям степеней и другим влиятельным особам, что налоговая нагрузка в подавляющем большинстве ложилась на мелких землевладельцев и крестьян-арендаторов, которые имели меньше всего возможностей ее нести.

Это ставило местных чиновников в незавидное положение. Должны ли они встать на сторону влиятельных лиц, привыкших к освобождению или уклонению от налогов, или на сторону забитых и вполне обоснованно склонных к насилию земледельцев? Положение усугублялось тем, что к концу 1590-х гг. местную администрацию почти отодвинули от дел: незначительная отдача от новых налогов привела к тому, что император доверил осуществление (точнее, вымогательство) ненавистных сборов альтернативной дворцовой бюрократии, которую вернее было бы назвать «евнухократией».

Маттео Риччи с ужасом наблюдал за этим явлением. Насколько он понимал, в прошлом императоры получали достаточное количество драгоценных металлов, главным образом меди и серебра, из рудников своей империи. Но эти рудники давно официально закрыли, поскольку их разоряли «воры и разбойники». Теперь император Ваньли в силу крайней необходимости приказал снова открыть их, обложил двухпроцентным налогом «все товары, проданные в каждой [рудодобывающей?] провинции», и в обход чиновников, «которые всегда применяли законы с умеренностью», отправил обеспечивать их соблюдение евнухов. Эти «полумужи», о которых Риччи отзывался так же ядовито, как любой не утративший мужского достоинства конфуцианец, затем совершенно взъярились – «алчность превратила их в дикарей».

«Сборщики налогов отыскали золотые прииски, но не в горах, а в богатых городах. Если им говорили, что богатый человек живет тут или там, они объявляли, что у него в доме серебряный рудник, и тут же являлись обыскивать и разорять его жилище… Иногда, чтобы избавить себя от ограбления, города и даже целые провинции договаривались с евнухами и уплачивали им большую сумму серебра, которое, по их словам, было взято из рудников для царской казны. В результате этого необыкновенного грабежа цены на все товары выросли, а нуждающихся и нищих стало намного больше»[688].

Чиновники протестовали, даже сопротивлялись, но безуспешно: их увольняли или бросали в тюрьму. Евнухократы пользовались полной поддержкой императора и постепенно начали «вести себя еще более нагло, грабить еще более дерзко». В глазах безмолвствующих масс весь правительственный аппарат рисковал оскандалиться и потерять доверие.

Однако все эти мероприятия, подтвержденные источниками в других местах, не влияли на основную проблему: кроме недостаточных налоговых поступлений Мин переживала серьезный денежный кризис. Первые затруднения с бумажными деньгами начались при империи Юань. Новые выпуски банкнот, недостаточно обеспеченные серебром, медью или даже шелком, монгольский режим объявил неконвертируемыми. В результате они быстро потеряли свою номинальную стоимость, и ими старались не пользоваться. Те, кто мог, предпочитали копить драгоценные металлы. Основатель Мин император Хунъу упорно продвигал бумажные деньги и запретил разработку рудников, чтобы остановить приток в экономику драгоценных металлов[689]. Но это только повысило их ценность (особенно серебра). В XV веке покупательная способность серебра в Китае была выше, чем в любой другой стране мира, и в дальнейшем положение не изменилось. Страна «вступила в новую монетарную эпоху, когда серебро в слитках продавали по весу, а медные монеты, как настоящие, так и фальшивые, были основным средством денежного обращения»[690].

Император Юнлэ – тот, который отправил Чжэн Хэ в морские путешествия, – продолжал выпускать банкноты. Ими выплачивали жалованье, ими одаривали многочисленные чужеземные посольства; поскольку они были бесполезны за пределами Китая, а вскоре стали бесполезны и в самом Китае, получатели считали разумным как можно быстрее их потратить. Потом император Юнлэ снова открыл рудники. На какое-то время запасы драгоценных металлов в стране увеличились, и в 1436 г. некоторые налоги стали выплачивать серебром, а некоторые – медной монетой. Тенденция отхода от бумажных денег ускорилась в XVI веке, и к середине столетия большую часть налогов выплачивали серебром. Между тем, судя по правительственным описям поступлений с серебряных рудников, доходность внутренних источников резко снизилась или была преднамеренно искажена. В XVI веке крупнейшим источником серебра и вообще денежной массы Китая служила внешняя торговля. Серебро, которое выменивали на экспортные товары, сначала приходило из Восточной Европы вместе с индо-мусульманскими, а затем португальскими купцами, в середине века поступало из Японии, главным образом с португальцами, и после 1570-х гг. в основном из Северной и Южной Америки. Оно пересекало Тихий океан на испанских галеонах, прибывало в Манилу и оттуда попадало на побережье Китая на китайских судах, что стало возможным благодаря отмене в 1567 г. запрета на морские плавания, наложенного после путешествий Чжэн Хэ.

Любопытно, что хотя в Китае добывали собственное серебро, его никогда не чеканили. В обращении находились только медные деньги с отверстием посередине, собранные в связки. В 1870-х гг. иностранные путешественники из французской комиссии по исследованию Меконга, добравшись до отдаленной китайской границы с грузом различных товаров и валют, с удивлением выяснили, что на территории Поднебесной они должны обменять свои ресурсы на серебряные слитки. От серебряного слитка, как от головки сыра, отделяли куски, которые затем взвешивали и проверяли на подлинность при каждой существенной операции с наличными. Хотя серебро, вес которого выражался в лянах или таэлях (37,6 грамма – 1,3 унции), было стандартной валютой, серебряных монет и других денежных единиц гарантированного веса и чистоты не было. Теоретически металл сохранял свою первоначальную функцию как резерв и средство уплаты налогов, более удобное для транспортировки и хранения, чем медь, шелк или зерно. Он предназначался для удовлетворения нужд государства, государственных служащих и финансового сообщества, а не черноголовых простолюдинов.

Пока серебра в мире было достаточно, его высокая покупательная способность в Китае действовала на иностранцев как магнит. Неприлично выгодный платежный баланс в Китае – далеко не новое явление. Но примерно с 1600 до 1620 г., а затем после 1630 г. поставкам серебра начал мешать ряд факторов: снижение производства в Новом Свете, беспорядки в Маниле и стычки в открытом море, где голландские и английские мореходы бросили вызов пиренейским державам. Очевидно, в свете этого император Ваньли и его преемники решили выжать как можно больше из внутренних месторождений. Для этого был принудительно введен новый налог, о котором писал Риччи, а его сбор поручили евнухократам, многие из которых уже находились в провинциях в качестве налоговых надзирателей, контролировавших соляные монополии. «Рудники» вскоре стали просто общим эвфемизмом для любого предприятия или человека, которого подозревали в наличии крупных запасов серебра. Поскольку власти, как известно, неоднозначно относились к этому богатству, разумно предположить, что на него начислялись в лучшем случае минимальные налоги; справедливое перераспределение бюджетного бремени действительно было очень желательно и давно назрело. Однако новый налог не смог выполнить этой задачи, и Риччи совершенно справедливо указывал на те злоупотребления и затруднения, к которым он привел. Для запугивания налогоплательщиков нанимали хулиганов, торговая жизнь замерла, поденные рабочие лишились заработка. Дефицит серебра привел к повышению его стоимости относительно меди, вслед за этим выросли цены, а сильнее всего пострадали те, кто продавал свою продукцию за медные монеты, но налоги должен был платить серебром.

Волнения в городах и недовольство провинциальной знати нарастали и ширились. Смерть императора Ваньли в 1620 г. ненадолго избавила население от налога на рудники, но не избавила от евнухократов, которые продолжали притеснять состоятельных и восстанавливать против себя праведных. Самое явное недовольство проявляли жители процветающего региона Цзяннань «к югу от Янцзы», в который входил быстро развивающийся коридор Нанкин – Сучжоу – Ханчжоу. Однако усилили общее напряжение и, наконец, привели к падению Мин более явные потрясения в военизированном обществе вдоль Великой Китайской стены на далеком севере.

В 1620-х и 1630-х гг. выдалась череда необычно холодных лет, что вызвало во всей империи падение урожаев и голод. В стране свирепствовали оспа и, вероятно, разновидность чумы. Смена династии, как обычно, происходила на фоне всеобщих тягот, бедствий и неурядиц, не только осложнявших жизнь людей, но и предзнаменующих недоброе. Вторжение монголов и чжурчжэней в Ляодун (ныне Ляонин), провинцию Мин в южной Маньчжурии, потребовало отправки дополнительных войск за восточную оконечность стены. Это ослабило гарнизоны на западе, лишив их солдат, снабжения и даже жалованья. Здесь, и особенно в Шэньси, движимые голодом и пренебрежением властей дезертиры сбивались в отряды бродячих «разбойников», из которых в 1630 г. стремительно складывались мятежные армии. Они координировали свои передвижения, чтобы не мешать друг другу, и постепенно проникали все дальше на восток, запад и юг (вызвав панику в области Цзяннань) в поисках снабжения и новобранцев. Иногда некоторые из них соглашались на помилование, иногда имперские войска одерживали победы, но в целом мятежники сопротивлялись довольно успешно, не в последнюю очередь потому, что спешно собранные для борьбы с ними силы империи часто оказывались не более дисциплинированными и вдобавок не так щедро делились своей добычей с угнетенным населением.

В 1641 г. повстанцы сформировали две основные армии, одна из которых действовала главным образом в Хубэе и Сычуани, другая в Шаньси и Хэнани под руководством самозваного «Шунь-вана». Отважного вождя на самом деле звали Ли Цзычэн. Это был человек тридцати с небольшим лет, без образования и военного опыта, но с властным характером и головокружительными ожиданиями. В 1642 г. Ли Цзычэн захватил Лоян, а затем Кайфэн – для этого город был затоплен, и в ходе этой военной операции погибли миллионы человек, в том числе десять тысяч его собственных солдат. Впрочем, он мог позволить себе эту потерю, поскольку его силы к тому времени якобы исчислялись сотнями тысяч человек. В конце 1643 г. он добавил к своей коллекции древних императорских столиц Сиань, переименовав ее в Чанъань (это название город носил во времена Тан). В том же году он взял Сянъян, один из городов-близнецов, где Южная Сун некогда оборонялась от наступающих монголов и пыталась прорвать блокаду с помощью колонны колесных судов. Там, как император Хунъу в Нанкине в те дни, когда он еще не был императором, Ли Цзычэн начал закладывать основы управления, опираясь на поддержку чиновников, привлеченных его успехами и популистскими заявлениями.

Масштабы его претензий были все еще не ясны. Членов обширной императорской семьи Мин повстанцы обычно казнили вместе с высокопоставленными чиновниками. Более того, упорно ходили слухи, что Ли Цзычэн таким образом просто утверждает свою легитимность, поскольку он был не кем иным, как прямым потомком императора Цзяньвэня (внука императора-основателя Хунъу, который либо исчез в туманах Западного океана, где его так и не смог найти Чжэн Хэ, либо погиб при пожаре, когда император Юнлэ штурмовал Нанкин и узурпировал трон). Однако в личной пропаганде Ли Цзычэн, как многие другие повстанцы до него, неустанно подчеркивал свою преданность нынешнему императору. Он якобы намерен был только избавить государя от корыстных чиновников и иждивенцев, которые злоупотребляли его властью и мешали ему бороться с угрозой со стороны чжурчжэней-маньчжуров. Теперь это была не просто голословная риторика, и с ней готовы были согласиться многие – в том числе сами чжурчжэни-маньчжуры, которые тоже оправдывали свое постепенное наступление с востока исключительно верностью императору (они, конечно, стремились избавить его от непокорных подданных). Вместе с тем вряд ли могли остаться незамеченными окружавшие Ли Цзычэна красноречивые признаки прецедента. Так же как Первый император Цинь и ханьский Гао-цзу, он начал череду завоеваний с Шэньси; как Гао-цзу и император Хунъу, он преодолел тяготы самого скромного происхождения; и, как императоры Тан, он носил благоприятное фамильное имя Ли. Сознательно подражая Тан, он восстановил Чанъань и наградил своих чиновников титулами в танском стиле. Следовало использовать все варианты.

В начале 1644 г. Ли Цзычэн принял титул великого правителя Запада – еще один двусмысленный шаг, сразу после которого он отправился на восток. После штурма Тайюаня, столицы провинции Шаньси, половина его армии двинулась прямо в Пекин, а другая прошла через Датун, чтобы упредить атаку гарнизонов Великой Китайской стены, которые могли ударить с тыла. Ни та ни другая армия не встретила большого сопротивления; маньчжурские вторжения в Ляодун рассеяли большую часть имперских войск. 22 апреля Ли Цзычэн разбил лагерь между императорскими гробницами Мин, слегка подпалил их снаружи, но всерьез грабить не стал. Он был на расстоянии двух дней от столицы.

Что именно произошло дальше и какой из сохранившихся отчетов заслуживает большего доверия, неясно. Когда повстанческая армия вошла в пригород, защитники разбежались, и Мин просто склонилась перед неизбежным. Зернохранилища пустовали, казна тоже, истощенные гарнизоны не получали жалованья и даже продовольствия. Правительство, раздираемое борьбой фракций, было как никогда бессильно; старшие министры, которые могли внести посильный финансовый вклад в защиту империи, не обращали внимания на просьбы о пожертвованиях; что касается самого императора Чунчжэня (пр. 1628–1644), он был рожден скорее для трагедии, чем для героического эпоса. В то время ему насчитывалось тридцать с небольшим лет, и он не был калекой или умственно отсталым. Он много работал и о многом беспокоился. Но он отличался крайней подозрительностью (за семнадцать лет успел сменить пятьдесят великих секретарей) и хронической нерешительностью (отступление в Нанкин обсуждалось уже несколько месяцев), поэтому не внушал приближенным ни доверия, ни уважения.

Некоторые источники говорят, что в последнюю минуту он вызвал своих министров, но никто не явился. Что же он сделал после этого? Может быть, напился? Приказал императрице покончить с собой? Заколол всех остальных своих женщин, чтобы спасти их от бесчестья? Или просто надел церемониальные одежды, взошел на Угольный холм и повесился? Кстати, действительно ли это был Угольный холм? Или это был Панорамный холм, иначе Гора десяти тысяч лет?[691] И действительно ли он повесился на балке в павильоне департамента головных уборов и поясов или на дереве под открытым небом? Все отчеты утверждают разное. «В этой череде событий, – честно пишет Джонатан Спенс, специалист по эпохе Мин и Цин, – историк может самостоятельно решить, какие версии представляются наиболее вероятными»[692].

Позже в тот же день либо на следующий день силы Ли Цзычэна вошли в Запретный город. Они практически не встретили сопротивления – кто-то даже оставил для них ворота открытыми. В следующие недели, когда на деревьях осыпались цветы и появились новые листья, Ли Цзычэн, вероятно, мог бы довести узурпацию престола до конца. Чистку в рядах чиновничества постепенно свернули, пытки с целью выбить признания и найти сокровища прекратили, некоторых старших сановников снова назначили на прежние посты. Мародерство продолжалось, но когда через месяц после захвата города пришли сообщения о том, что армия лоялистов готовится атаковать с востока, Ли Цзычэн смог собрать большую часть своих сил для упреждающего удара против этой новой угрозы.

Решающее сражение состоялось 26 мая 1644 г. недалеко от Шанхайгуани. Расположенная на расстоянии около 300 километров от Пекина, застава Шаньхайгуань представляла собой массивные ворота в Великой Китайской стене, обращенные к морю и закрывающие восточные подходы из Ляодуна. До того как пал Пекин, старший минский военачальник в Ляодуне по имени У Саньгуй был отправлен туда, чтобы остановить наступление чжурчжэней-маньчжуров, однако прибывшие из Пекина вести, в том числе новость о пленении его собственной семьи повстанцами Ли Цзычэна, были так ужасны, что генерал У позвал чжурчжэней-маньчжуров на подмогу. Они должны были сражаться бок о бок с силами Мин, чтобы разогнать повстанцев, вернуть столицу, восстановить порядок и похоронить умершего императора.

Как раз для того, чтобы упредить это объединение, Ли Цзычэн поспешно выступил из Пекина. И он действительно успел прибыть в Шаньхайгуань до того, как там оказались главные силы чжурчжэней. Но он недооценил генерала У Саньгуя. Во главе своих минских войск, то ли дождавшись, то ли не дождавшись помощи от первых армий чжурчжэней (это еще одна череда событий, где историк «может решать самостоятельно», чему верить), генерал У разгромил повстанцев. Таким образом, первое крупное сражение у Великой Китайской стены было дано не для того, чтобы отразить нападение извне, а чтобы уничтожить нападавших изнутри. И когда силы маньчжуров-чжурчжэней прибыли, они прошли через Шаньхайгуань, не встречая сопротивления, – напротив, их горячо приветствовали.

Ли Цзычэн после поражения у Шаньхайгуани устремился обратно в Пекин. Вероятно, руководствуясь запоздало пришедшей мыслью, он объявил себя императором и поджег дворец, а через некоторое время бежал на запад с остатками своей армии. У Саньгуй пошел за ним. Как уроженец Ляодуна, генерал У знал и уважал чжурчжэней; после смерти императора Мин и при очевидном отсутствии наследника императора он был готов служить новоприбывшим так же верно, как многие другие высокопоставленные деятели, в том числе уже сменившие сторону члены его семьи. Поэтому он сошел с политической сцены, чтобы, выполняя полученный приказ, преследовать и уничтожать повстанцев. И поэтому 5 июня чжурчжэньско-маньчжурское войско въехало в тлеющий Запретный город без сопровождения и без предупреждения. Когда его предводитель объявил, что они пришли отомстить за Мин, озадаченная толпа внимала ему в настороженной тишине. Некоторые полагали, что с ними говорит отдаленный потомок императора Чжэнтуна, который, вероятно, успел обзавестись наследником, пребывая в монгольском плену после Тумуской катастрофы, и мало кто понял, что на самом деле у них на глазах происходит передача Небесного мандата. Хотя все китайские династии можно, не погрешив против истины, назвать завоевателями, ни одна из них не завоевала меньше территорий Китая до получения трона, чем маньчжуры.