Несмотря на подобные вердикты и, как правило, отсутствие силового руководства, XVI и начало XVII века стали временем больших перемен. По-видимому, именно в правление Мин население Китая значительно выросло. Причины этого не вполне ясны. Темпы роста в XVIII–XX веках сократились, однако общий прирост заметно замедлился лишь в 1980-х гг. Расцвет образования и издательского дела при Мин расширил рынок культурной продукции, породив увлечение разнообразными искусствами и обеспечив успех новых литературных форм, в первую очередь романа[677]. На дальнем севере были сооружены новые пограничные укрепления – незадолго до 1610 г. иезуитский миссионер Маттео Риччи писал о «непрерывной линии обороны с огромной стеной 405 миль [650 километров] в длину». «Великая стена» в известном нам сегодня виде наконец-то появилась. На юге вооруженные пушками корабли принесли европейцев, вооруженных не менее разрушительными в своем роде идеями о содружестве наций, дипломатии и собственном богоданном праве диктовать условия торговли и распространять христианство. Во всей империи серебро заменяло бумажные деньги в качестве стандартной валюты, при этом внутренняя экономика все больше зависела от импорта серебра, которое поставляли главным образом из Японии и главным образом иностранцы[678]. Другие импортные товары, в основном из Нового Света – кукуруза, маниок, арахис, табак и сладкий картофель, а также хлопок и сахарный тростник[679] – многократно повысили производительность пограничных земель. В обширных холмистых районах на юге и юго-западе, где таких земель было больше всего, широко распространились ханьские поселения и социально-административные учреждения империи. Словом, именно в это время возник и начал медленно интегрироваться в мировую экономику более или менее знакомый нам Китай.

Философ Ван Янмин обрел глубокое понимание присущего человеку «врожденного чувства» правильного и неправильного в результате почти мистического опыта во время службы в Гуйчжоу в 1508 г. Это назначение было лишь немногим лучше ссылки. Ван Янмин перешел дорогу императорским евнухам, был брошен в тюрьму и подвергнут бичеванию, едва избежал казни. Тяжелая служба была лучшим, на что он мог надеяться, и бесплодные малярийные земли Гуйчжоу, безусловно, оправдывали эти надежды. Гуйчжоу не принадлежала к числу юаньских провинций, она была официально образована только в 1413 г. после того, как отряды, отправленные императором Юнлэ, подавили местное восстание. Сто лет спустя, когда туда прибыл Ван Янмин, район был по-прежнему далек от умиротворения: крупные восстания произошли в соседней Гуанси в 1460-х гг. и в западной Гуйчжоу в 1500–1502 гг. Здесь повстанцев возглавляла женщина – последняя в череде грозных южных матриархов, бросивших вызов господству Мин, она принадлежала к народу под названием и.

В то время северную часть провинции Гуандун и всю территорию Гуанси, Гуйчжоу и Юньнани по-прежнему в огромном количестве населяли народы неханьского происхождения. Это были, по сути, приграничные земли в составе империи, пересеченные безопасными реками и тропами, усеянные административными центрами и военными форпостами. Однако местное население относилось к посторонним подозрительно или откровенно враждебно. Лесные холмы и глубокие долины имели собственную этническую экологию, и множество совершенно разных народов вели здесь узкоспециализированный образ жизни. Одни, как яо и мяо (хмонг, мьен), занимались переложным земледелием на высоких холмах; позднее они распространились или мигрировали на юг и пополнили собой этнические меньшинства Лаоса, Вьетнама и северного Таиланда. Другие, как народ дай в Юньнани и чжуаны в Гуанси, принадлежали к той же этнолингвистической семье, что и жившие в долинах народы лао, шан или тай, и так же, как они, выращивали рис на поливных полях. Третьи, в том числе народ и (лоло), туцзя и бай из Гуйчжоу и Юньнани, представляли собой уникальные народы[680]. Численно незначительные по сравнению с ханьским населением, они не подлежали регистрации в налоговых и служебных целях и поэтому не фигурировали в переписях населения Китая.

Назначение Ван Янмина совпало с новыми усилиями по умиротворению и восстановлению порядка в этих областях. Это был постепенный процесс, иногда он разворачивался вслед за боевыми действиями, иногда провоцировал их. «Мин действовала силой, мягкостью и хитростью» примерно в равных долях. На первом этапе в регионе оформлялась самостоятельная администрация – «таким же “автономным статусом” этнические меньшинства в Китае обладают сегодня»[681][682]. Самые сговорчивые вожди кланов и местные старейшины были организованы в наследственную иерархию командования и одарены громкими титулами – «министр успокоения», «министр умиротворения», «министр примирения», а также рядом неоплачиваемых обязанностей. Наряду с этими тусы («туземные управления») были образованы основные административные структуры, подразумевавшие деление на районы, префектуры и создание провинциальных ведомств, причем последние были укомплектованы должностными лицами ханьского происхождения либо местными жителями. По мере того как районы, населенные ханьцами, расширялись, а культурный обмен и смешанные браки способствовали «погружению в поток [китаизации]» все большего количества коренного населения, комплекс административных мер и учреждений Мин постепенно расширялся. Налогообложение заменило периодическую дань, домохозяйства были зарегистрированы, потребности в военной службе и общественных работах удовлетворялись за счет местных жителей.

Однако весь этот процесс был открыт для злоупотреблений. Ван Янмин был образцовым колониальным чиновником и установил хорошие отношения с неханьскими народами, но многие эксплуатировали различия между этническими группами, вымогая у них ресурсы и преувеличивая собственные достижения. Печальную известность приобрел случай «министра умиротворения» в тусы Бочжоу на территории современной северо-западной Гуйчжоу. Этот Ян Инлун, очевидно, человек смешанного происхождения, становился предметом неоднократных жалоб, но каким-то образом в течение двадцати лет сохранял поддержку правительства, успев за это время приобрести немалую власть среди местных мяо и туцзя. В конце концов его грабежи и мстительные выходки поставили под угрозу порядок во всей области. В 1599 г. потребовался лучший полководец Мин и армия из двухсот пятидесяти тысячи человек, 70 % которой были набраны в других тусы, чтобы положить конец царству террора и вернуть Бочжоу в стандартную систему непосредственно управляемых префектур.

Демографическое давление, внутренняя миграция и ненасытный спрос на пригодные для обработки земли, несомненно, требовали как можно скорее навести порядок и освоить эти области. Однако в этом вопросе официальная статистика для историка почти бесполезна. Попытки экстраполировать общие показатели численности населения из переписей эпохи Мин озадачили немало великих умов, но к соглашению так и не пришли, главным образом потому, что сами переписи демонстрируют крайне незначительный рост: либо они не успевали за действительным приростом населения, либо местные власти занижали показатели в собственных интересах, чтобы сократить долю налогов, которую от них ожидали в центре, и увеличить собственную прибыль. Однако представляется вероятным, что в период Мин население Китая прирастало на 0,3–0,5 % в год, и к началу XVII века, возможно, составляло около двухсот семидесяти пяти миллионов человек. При этом ко времени основания империи в 1368 г. оно составляло, вероятно, от восьмидесяти пяти до ста миллионов. Число подданных империи, в течение почти двух с половиной тысяч лет колебавшееся от сорока до ста миллионов, за два с половиной столетия правления Мин выросло почти втрое. После этого, как будто преодолев какой-то критический порог, темпы роста замедлились, но, учитывая общую численность базы, прирост в годовом исчислении оставался астрономическим. Ужасные стихийные бедствия и войны в XVIII–XX веках почти не нарушили его темп. К началу XIX века общая численность населения составила около трехсот миллионов, а к началу XXI века – около 1,4 миллиарда.

Это имело самые разные отрицательные последствия. По мнению некоторых ученых, активный прирост населения поставил Китай на путь трудозатратного экономического роста в отличие от западных стран, где экономический рост был капиталозатратным. В государстве, не имевшем стимула экономить на рабочей силе, индустриализация вызывала мало интереса и развивалась крайне медленно; массовое производство в Китае означало производство силами масс, а не производство массы стандартизированной продукции при минимальных трудозатратах. Бюрократия, которая в прежние времена расширялась гораздо быстрее населения, теперь не могла справиться с ситуацией. Немногочисленные рассеянные в провинциях чиновники, даже самые способные и образованные, не успевали обновлять налоговые оценки и тем самым лишали правительство налоговой доходности, пропорциональной росту населения.

Площадь обрабатываемых земель увеличилась, однако количество обрабатываемых земельных наделов фактически сократилось, поскольку все больше земель поглощали крупные поместья. В этом отношении два с половиной столетия мирной внутренней жизни при Мин тоже имели свои недостатки. Характерные для завоевательных войн потери и приобретения земель не осуществлялись, имеющихся земельных участков не хватало для перераспределения. Ситуацию усугубляло то, что многие земли были отданы в пользование младшим членам императорского рода. Учитывая, что некоторые представители императорской династии имели около пятидесяти детей, в XVII веке количество императорских иждивенцев исчислялось десятками тысяч. Назначенное им денежное довольствие вместе с налоговыми доходами от их владений фактически обогнало военный бюджет и стало самой крупной фиксированной статьей расхода бюджета империи. В 1549 г. Галеоте Перейра, один из нескольких португальцев, признанных виновными в контрабанде и сосланных в Гуанси, сообщал, что в скромной провинциальной столице Гуйлинь «в великолепных дворцах в разных частях города живет тысяча родственников императора». Никаких обязанностей у них не было, покидать город им запрещалось, чтобы не возбуждать в народе волнений. Но они вполне неплохо жили во дворцах с красными стенами (цветом династии Мин был красный, поскольку она соотносилась со стихией огня) и были отличной компанией. «За все время, что мы провели в этом городе, мы ни в одном другом месте не находили таких почестей и развлечений, как у них», – вспоминал Перейра.

Традиционная миграция населения принимала самые разные формы. Люди ехали в северные приграничные районы, чтобы основать военные колонии, на юг и юго-запад, чтобы осваивать окраинные земли, в малонаселенные участки береговых провинций Цзянсу, Чжэцзян и Фуцзянь, а оттуда и из Гуандуна в заморские земли. Китайские торговые представительства возникли не только в портах материковой и островной Юго-Восточной Азии, но и на Тайване, на островах Рюкю между Тайванем и Японией, на Лусоне на Филиппинах (в 1570-х гг., когда испанцы завернули в эти места по пути из Мексики, там уже существовала крупная китайская община). Но тогда, как и сейчас, пожалуй, самый широкий поток миграции был направлен из деревень в города. Перейра сравнил тринадцать провинций империи – «графств» в переводе на английский язык – с целыми европейскими странами и на основе краткого знакомства с провинциями Фуцзянь, Цзянси и Гуанси заметил, что в каждой из них имеется не меньше семи больших городов, «обнесенных стеной надежной… и весьма величавой, особенно ближе к воротам, которые чудесно велики и обиты железом»[683]. В географическом словаре того времени перечислены шестнадцать городов империи первого и второго ранга, из которых только два (Гуанчжоу и Фучжоу) находятся в провинциях, посещенных Перейрой. Кроме этих шестнадцати существовало свыше пятидесяти не слишком крупных, но тоже «величавых» городов.

Историки заметили, что в эпоху Мин культурная жизнь империи меньше тяготела к столице, чем при прежних империях. В Нанкине, южной столице с собственной провинцией, было не меньше ученых и писателей, чем в Пекине. Сучжоу, город каналов, известный своим шелковым производством, и Ханчжоу, столица Южной Сун, привлекали художников и поэтов; и если судить по примеру Гуйлиня, даже в небольших городах можно было найти высокопоставленных покровителей и цивилизованные удобства, превращавшие их в очаги культурной деятельности.

При монгольской империи Юань литература покинула башню из слоновой кости. Написанные разговорным (не классическим) языком остросюжетные драмы пользовались одинаковой популярностью и при дворе, и в народе. В эпоху Мин появилась художественная проза, написанная разговорным языком. Ее иногда называли неофициальной историей, поскольку она в основном касалась исторических тем – лучшим образцом этого жанра может служить приключенческий роман «Троецарствие». В эпоху Мин существовало несколько версий «Троецарствия», но наиболее известная на сегодняшний день версия, вероятно, была составлена или переписана уже после падения династии. «Речные заводи», еще один роман, в основу которого легли исторические события, повествует о благородных разбойниках эпохи Сун и тоже восходит к юаньской драме. Самая ранняя сохранившаяся версия романа «Путешествие на Запад» (или «Царь обезьян»), фантастической аллегории, основанной на путешествиях паломника Сюаньцзана в Индию в VII веке, датируется 1592 г. И завершает список четырех великих произведений эпохи Мин эротико-бытописательная семейная сага «Цветы сливы в золотой вазе».

У большинства некитайцев слово «Мин» прочно ассоциируется с вазой, однако было бы неверно связывать эту ассоциацию только с обширным экспортом фарфора из мастерских Цзиндэчжэня. Опираясь на роман «Цветы сливы в золотой вазе», искусствовед Крейг Клунас подчеркивает зрительную и материальную природу культуры Мин. Вещи, так же как слова в литературной традиции, обладали очарованием, выходившим за пределы их очевидного предназначения или эстетической привлекательности. У каждой вещи был собственный круг аллюзий и своя этимология. Живший в эпоху Мин ценитель прекрасного неплохо разбирался в тонкостях творческих и производственных процессов. В ответ художники и мастера вводили в свои творения контекстуальные подсказки (даты, подписи, надписи, сезонные мотивы, наводящий на размышления выбор цветов, отсылки к архаике). Предметы и вещи обладали почти таким же познавательным потенциалом, как предзнаменования. «Неудивительно, что в Цзинь Пин Мэй [ «Цветы сливы в золотой вазе»] так много сцен, где герои рассматривают те или иные вещи», – пишет К. Клунас. Вещи «считались в тот период одним из главных объектов удовольствия и заботы»[684].

К сожалению, в отношении величайшего артефакта эпохи Мин миллионы его создателей не проявили той сознательности, какой желали бы историки. «Великая стена», бесспорно, была творением Мин и в смысле постройки, и в смысле дальнейшей репутации. Но таблички, отмечающие разные этапы ее сооружения, встречаются редко, и лишь на нескольких кирпичах имеются насечки, указывающие на их происхождение. К тому же археологи, перед которыми простирается археологическая площадка протяженностью 6000–7000 километров, больше обеспокоены сохранением того, что можно увидеть, чем извлечением из земли того, что увидеть нельзя.

Главные сведения о строительстве стены дают разрозненные упоминания в официальной истории Мин. Они показывают, что большая часть сохранившейся на сегодняшний день стены была сооружена между серединой XVI и серединой XVII века. Установлено, что земляные стены в провинции Ляонин сооружены при Мин в 1420-х годах. Возможно, именно сюда шли средства из казны после того, как император Юнлэ отменил плавания Чжэн Хэ по Западному океану. Поражение и захват императора Чжэнтуна в Тумуском инциденте 1449 г. дали новый стимул к строительству. В ответ на расселение монголов в районе Ордоса внутри большой северной петли Хуанхэ, в 1470-х гг. узкое горлышко «полуострова» между провинциями Нинся и Юйлинь закрыли стенами из землебитных блоков ханту, во многих местах выстроенных в два-три ряда. Сейчас от них остались только фрагменты.

Новые набеги монголов и возникновение монгольской столицы в Хух-Хото на территории нынешней Внутренней Монголии выявили уязвимость границы на востоке, особенно между Датуном и районом Пекина. В 1540-х гг., когда монгольские вторжения участились, в этой области северной Шаньси и Хэбэя была возведена сложная система укреплений с башнями и стенами, образующими подобие ромба. Некоторые участки конструкции облицевали кирпичом или камнем, но, возможно, позднее. Тем не менее этот оборонный комплекс смог выдержать крупный набег в 1550 г. – точнее, направил его в сторону. Алтан-хан, еще один потенциальный владыка Вселенной, просто обогнул вместе со своим войском восточный край ромба и устремился к Пекину, чтобы разорять сельскохозяйственные угодья столицы и жечь ее пригороды на глазах у императора Цзяцзина и его охваченных смятением подданных. Однако основательно укрепленные ворота и огромные каменные стены Пекина остались непокоренными.

Империя Мин извлекла урок из этого происшествия, и в следующие сто лет участки пограничной стены были облицованы кирпичом или камнем и дополнены бойницами и башнями. Тогда же стена протянулась дальше на восток через холмы севернее Пекина до побережья в провинции Ляонин. В основных точках проникновения построили огромные ворота, сочетающие защитный потенциал с дворцовой пышностью. Сигнальные башни, сторожевые посты и вспомогательные стены закрывали фланги и тянулись везде, где того требовала местность. Работы еще продолжались, когда в 1619 г. силы Мин были изгнаны из Маньчжурии. Новая орда, на этот раз не монгольская, а маньчжурская (так теперь называли себя чжурчжэни), двигалась на юг, намереваясь проверить стену на прочность.

В следующем году умер император Ваньли (пр. 1573–1620), внук любившего поспорить о ритуалах императора Цзяцзина. Он царствовал дольше остальных императоров Мин, но был наименее деятельным из всех. После периода бурной активности в начале правления он на тридцать лет отвернулся от потребностей империи и общественной жизни, чтобы предаваться роскоши и набирать лишний вес. Петиции оставались непрочитанными, должности незанятыми, армия не получала жалованья, налоги не платились. Значительно истощили казну и унесли множество жизней длительная война с японскими захватчиками в Корее в 1590-х гг. и поход против преступного «министра умиротворения» Ян Инлуна в Гуйчжоу. На западе монголы устанавливали подозрительные контакты с тибетцами[685]. Бандитизм и мятежи распространились по всей империи. Японские, португальские, а затем испанские и голландские мореходы монополизировали торговлю в южных портах. Отказ от морских путешествий Чжэн Хэ в пользу строительства стены казался иронией, но еще более горькой иронией выглядело упорное строительство Великой стены, когда японские пираты терроризировали побережье, а португальцы удобно устроились в Макао. Впрочем, причиной угасания империи Мин стали не удары врагов, а равнодушие верховной власти. После 1591 г. император Ваньли перестал даже совершать обряды в честь предков. Его дед император Цзяцзин рисковал всем из уважения к своим родителям – Ваньли не потрудился явиться даже на похороны собственной матери. Пренебрежение ритуальным долгом говорило о нравственной несостоятельности, более пагубной, чем пустая казна, и взывало к порицанию более основательному, чем конфуз на море. И вскоре империя Мин пала жертвой мятежа, а затем иностранного завоевания.