Многие китайские империи развивались по одной схеме: они быстро достигали пика, а затем неторопливо угасали. Сильные императоры, заслуживающие уважительных имен (Гао-цзу, Тай-цзу, Тай-цзун), появлялись на ранней стадии, а менее способные, с пренебрежительными именами (Ай-ди, Пин-ди, Шунь-ди), – ближе к концу. Сходная динамика характеризовала монгольское престолонаследие и весьма красноречивым образом проявилась в индийском ответвлении монгольской династии, основателем которой стал первый из шести Великих Моголов Бабур (1483–1530), потомок Тамерлана в пятом поколении. Совсем иначе обстояло дело с правящими домами Европы. Габсбургам и Бурбонам, Тюдорам и Стюартам требовалось время, чтобы явить миру своих самых известных правителей – Марию-Терезию, Людовика XIV, Елизавету I, Карла II[662]. Европейские династии достигали пика позже и угасали быстрее. Поскольку и на Востоке, и на Западе придерживались принципа первородства в преемственности, вряд ли эти тенденции можно объяснить генетикой, а поскольку исключения на самом деле были не так редки, все это может быть простым совпадением. Но так же, как восстание Ань Лушаня в 755 г. стало для империи Тан переломным моментом, после которого императоры заметно измельчали, Тумуская катастрофа в 1449 г. подействовала на императоров Мин не лучшим образом.

После инцидента в Туму империя Мин не распалась, как империя Тан, – напротив, она упрочилась. Но власть ее поздних правителей, проявленные ими инициативы и та степень влияния, на которую они соглашались, не могли сравниться с властью императоров Хунъу и Юнлэ. Бюрократия, напротив, окрепла, обрела уверенность и порой даже освобождала императоров от их правительственных обязанностей[663]. Впрочем, это не исключало взаимного напряжения. Трон и исполнительная власть бесконечно перечили друг другу, и их разногласия вызывали волнения. Исполнительная власть обычно полагалась на поддержку бюрократических когорт, а трон – на поддержку евнухов, число которых так выросло, что они образовали нечто вроде параллельной бюрократии. Самые бурные споры обычно вызывали вопросы церемоний и ритуалов, хотя истинная причина противоречий обычно лежала глубже. В 1520-х гг. произошло лобовое столкновение – Великий спор о ритуалах, событие грандиозных масштабов, значение которого никоим образом не сопоставимо с очевидно ничтожной сутью тех ритуальных вопросов, из-за которых все началось.

Бюрократия в то время переживала радикальные изменения и вела себя необычайно напористо. В своих докладах о Китае европейцы, которые начали посещать китайское побережье в начале XVI века, прежде всего отмечали, каким уважением здесь пользуются чиновники-ученые. Этот класс ни с кем нельзя было перепутать. Они носили «шапочку и пояс… пожалованные императором», перемещались по улицам в «креслах из чеканного золота» (позолоченных паланкинах) под тенью зонтиков, всегда в сопровождении слуг, которые освобождали для них дорогу и несли знамена, указывающие на ранг чиновника[664]. Португальцы звали их «лоутеа» (от уважительного обращения к старшим, принятого в провинции Фуцзянь), но после захвата Малакки в 1511 г. в их речи появилось слово «мандарин»[665] – так чиновников китайского происхождения называли в Юго-Восточной Азии.

В Китае это слово не употреблялось. Для европейцев слово «мандарин» стало общим наименованием китайских ученых-бюрократов, а также языка, на котором они говорили, то есть языка, принятого при дворе в Пекине[666]. Люди, имевшие все необходимое для бюрократической службы, которых на китайском называли ши или гуань, а на европейских языках «благородные мужи», «чиновники», «образованные», «лоутеа» или «мандарины», превратились в элиту, говорившую на особом языке, и этот язык, в свою очередь, указывал на ее главную особенность: доступ в ее ряды открывало не происхождение, а образование. Несколько веков кандидаты на экзамен копили силы, чтобы наконец по-настоящему проявить себя на государственной службе. Действительно, «ни в один период древней и средневековой истории Китая у власти не было такого засилья чиновников, набранных и продвигающихся по службе благодаря собственным заслугам, как в эпоху Мин»[667].

В основном этому способствовали старания императора-основоположника Хунъу. Человек самого скромного происхождения, придя к власти в 1368 г., он не проявлял особенного интереса к ученым, но вскоре обнаружил, что ему нужны государственные служащие. Он хотел облегчить судьбу простых земледельцев – для этого следовало заново провести перепись всего населения империи и ввести более справедливые налоговые оценки. Кроме того, стремясь упрочить положение своей династии, он обновил свод законов и выпускал многочисленные, не раз менявшиеся «заповеди». Для всего этого требовались чиновники, набранные из самых широких слоев общества по стандартам, которые могла гарантировать только экзаменационная система. С этой целью в каждой префектуре, суб-префектуре и округе создавались финансируемые государством конфуцианские школы. Они работали наряду с частными учебными заведениями, которые содержали монастыри, отдельные учителя и честолюбивые семейные кланы. В государственные школы наняли четыре тысячи учителей, и, хотя учеников в них принимали при условии адекватных способностей и небольшой предварительной платы за обучение, теоретически школьная система была открыта почти для всех.

То же касалось экзаменов – все они требовали глубокого знания «Четверокнижия» Чжу Си, и с их помощью усердный студент мог подняться по академической лестнице из своих родных мест в провинциальную столицу, а затем и в метрополию. Там он мог продолжить учебу в одном из университетов или попытать счастья в самом главном трехдневном экзамене – это была не только академическая проверка, но и суровое испытание на выносливость, – который мог принести степень цзиньши, докторский диплом и автоматическое зачисление на службу. По крайней мере, так дело обстояло в теории. И хотя существовали обходные пути, ведущие на государственную службу через личные привилегии, а у менее честолюбивых кандидатов всегда была возможность сойти с дистанции, похоже, практика в целом соответствовала теории. К концу XVI века «от одного до десяти миллионов человек получили образование, позволяющее сдавать [основные экзамены]» – примечательное число для времени, когда в других странах даже основы грамоты были доступны далеко не всем. Это составляло 10–20 % взрослого мужского населения[668], при этом 1 % абитуриентов успешно проходили экзамены и получали соответствующий статус, а 0,01 % получали степень цзиньши[669]. Впервые в истории «в 1440-х гг. успех на экзаменах был единственным средством доступа к первоклассной карьере на гражданской службе»[670]. Причастность к бюрократии теперь зависела от строгой оценки способностей и усердия, что повысило общий уровень подготовки и самооценку чиновников.

Экзамены открывали путь к социальному и профессиональному статусу. Кандидаты, успешно сдавшие экзамен, вызывали такое же восхищение, каким в наше время окружены всевозможные эстрадные знаменитости. Экзамены были торжественным мероприятием. Проходившие раз в три года испытания на степень цзиньши представляли собой кульминационную точку столичного календаря, в них участвовали тысячи кандидатов, и еще тысячи человек обеспечивали кандидатам учебную подготовку, кров, пищу и моральную поддержку, а также выступали в качестве наблюдателей, контролеров и жюри. Чтобы исключить возможность обмана, каждого кандидата размещали в отдельной деревянной кабинке. Рабочий стол, за которым он писал днем, служил ему кушеткой по ночам; для лучшего обзора ряды кабинок были открыты с одной стороны, как в общественном туалете. Ответственность за экзамен несло не ведомство кадровых ресурсов, а ведомство ритуалов. Цзиньши буквально означало «представление ши», и окончательной ступенью испытания был устный экзамен в присутствии самого императора. В основе этой системы снова лежал ритуал. Ученые, так же как иноземные данники, подчинялись вселенскому закону притяжения – совершенное могущество императора вовлекало их в его орбиту. Их участие в экзаменах подтверждало его легитимность, их достоинства оттеняли своим блеском его великолепное сияние.

Причиной Великого спора о ритуалах в начале 1520-х гг., как и «Штурма дворцовых ворот» ранее, стало нарушение порядка престолонаследия. Сын, внук и правнук дважды правившего императора Чжэнтуна / Тяньшуня занимали трон с 1465 по 1521 г. Ни один из них не проявлял особенных амбиций: первый был ничтожеством, второй – благонамеренным ученым, третий – буйным шутом. Однако, несмотря на свое безудержное распутство, император Чжэндэ (пр. 1506–1521) не доставлял никаких проблем. Более того, он уже давно передал фактическое управление делами государства старшим чиновникам, представив им отличную возможность самим выбрать для него преемника и тем самым право решать ритуальные вопросы предельной деликатности.

Выбрать преемника было нетрудно. Быстро закрыв рты несогласным, чиновники объявили, что намерены руководствоваться прецедентом времен доимператорского государства Шан, подкрепленным одной из недавних «заповедей» императора Хунъу. Заповедь гласила, что при отсутствии прямого наследника, «когда старший брат умирает, ему наследует младший брат». Под «братом» подразумевались все родственники мужского пола, непосредственно произошедшие от одного и того же предка. Таким образом, заповедь одобряла так называемую агнатическую преемственность. Это открыло путь для вступления на престол пятнадцатилетнего Син-вана, старшего внука ничтожного императора и двоюродного брата недавно скончавшегося буйного императора Чжэндэ. Здравомыслящего и образованного принца, которому предстояло стать императором Цзяцзином (пр. 1521–1566), извлекли из провинциального забвения. Но еще до того, как он прибыл в столицу, начались неожиданные трудности.

Молодой человек, очевидно, имел о происходящем собственное мнение. Вместо того чтобы прибыть в Пекин через восточные ворота, как требовало ведомство ритуалов, и жить за пределами дворца до тех пор, как его вызовут на церемонию вступления на престол, он заявил, что въедет в город через главные южные ворота и немедленно примет императорские полномочия. Он был законным императором, а не просто наследником. Кроме того, он отказался от предложенного ему девиза правления. Согласившись, он стал бы императором Шаочжи – «Продолжающим правление»; этот титул подразумевал непрерывность престолонаследия, но не более того. Вместо этого он предложил девиз Цзяцзин: «Процветание и мир» – не столь невнятный и гораздо более вдохновенный[671].

В обоих вопросах он более или менее добился своего. Но они оказались лишь первыми залпами в войне интересов, которая неуклонно набирала обороты в течение следующих трех лет. Вопросы, из-за которых разгорелся спор, – новый цвет черепицы на крыше гробницы его отца или удаление пары иероглифов из пространных титулов его родителей, – могут показаться незначительными, до отупения нудными и формальными. Но точно такими же многим кажутся споры об одеянии священников, религиозных догматах и церковном убранстве, которые в то время терзали европейский христианский мир. И в том и в другом случае за тонкостями ритуальной формулировки и богослужебных деталей скрывались претензии на власть трансцендентного характера. Путешествия Чжэн Хэ, чужеземные послы с данью и строгое соблюдение ритуалов – из всего этого в равной мере складывалась сущность Поднебесной империи. «В традиционном Китае, – отмечает Карни Фишер, видный специалист по вопросу Великого спора о ритуалах, – ритуал означал власть, и знание ритуала наделяло властью»[672]. Мы не слишком погрешим против истины, сказав, что арена околоритуальных споров в императорском Китае вполне могла сравниться с конституционной ареной, скажем, в современной Англии. Кризисы, ритуальные или конституционные, касались не только форм и формулировок. И, вероятно, можно утверждать, что результат «борьбы за власть» в ритуальных вопросах в 1521–1524 гг. определил характер правления Мин на остаток века и обрек династию и бюрократию на бедственное положение в их последние дни.

На самом деле за всеми этими размолвками по-прежнему стоял вопрос о характере династического престолонаследия. Специалисты по ритуалам, выражавшие взгляды конфуцианской бюрократии, настойчиво утверждали: чтобы правление императора Цзяцзина имело легитимность, ему необходимо пройти обряд посмертного усыновления в качестве сына покойного императора Чжэндэ. Это сделало бы его прямым наследником императора, гарантировало непрерывность родословной и позволило бы ему почитать всех императорских предков Мин как собственных. Но при этом его настоящие родители утратили бы свой статус. Его отец считался бы его «дядей» или в лучшем случае «природным» родителем.

В императорском роду прецеденты усыновления и смены отцовства не были редкостью. Историки и специалисты по ритуалам нашли множество подобных случаев и неустанно забрасывали императора подробными посланиями на эту тему. Император Цзяцзин сохранял невозмутимость. Он возражал историческому прецеденту, опираясь на нравственные принципы. Если сыновнее благочестие составляло стержень конфуцианской нравственности, никакая сила на земле не могла убедить послушного сына лишить своего родного отца положенных ему почестей. Небеса, а не история выступала судьей императора Цзяцзин. Более того, его первой обязанностью как императора должно было стать не понижение статуса родителей, а их возвышение, постройка в их честь храмов подобающего великолепия и присвоение им всех почетных титулов, на которые имели право царственные предки. Агнатическая преемственность, очевидно, допускалась в отношении императорского титула и империи. Поэтому усыновление было совершенно не нужно. Он стал императором в тот момент, когда умер император Чжэндэ, и легитимность его восшествия на престол не зависела ни от каких дополнительных церемоний.

Это было довольно смелое заявление для молодого человека, который практически не был известен в столице и пока не имел ни мощной поддержки во дворце, ни сторонников среди чиновников и бюрократов. Казалось, в этой борьбе ему суждено проиграть: даже если бы он смог устоять против натиска ученых, дело довершили бы махинации министров, искренне обеспокоенных ритуальными приличиями и объединившихся в стремлении обуздать императора. При этом избавиться от оппозиции, назначив на ключевые высокие посты собственных сторонников, тоже было нелегко. Императоры, «далекие и неизменные, как Полярная звезда», пребывающие в состоянии недеяния у-вэй, должны были читать поданные им петиции и выслушивать возражения протестующих, могли одобрять или отклонять политические предложения, но не могли сами их выдвигать. «Император выбирает, когда министры предлагают» – таков был вековой обычай, и он касался в том числе назначений и постановлений[673]. Естественно, тем, кто стремился к императорской милости или страшился императорского гнева, приходилось каким-то образом угадывать желания императора и подавать соответствующие петиции или протесты. Так действовала самодержавная власть. Но без этих побуждений и перед лицом единодушного неодобрения неопытный император Цзяцзин был уязвим.

Однако случилось так, что в средних рядах администрации, особенно в далеком Нанкине («южной столице»), нашлись те, кто поддержал его. Насколько ими руководило стремление продвинуться по служебной лестнице, трудно сказать. Когда их хорошо аргументированные послания, расширенно толкующие изложенные императором принципы и опровергающие предложенные ему исторические примеры, начали доходить до императора, он с радостью ухватился за них. Послания были переданы в ведомство ритуалов, и их авторов вызвали в Пекин. Оказалось, кроме амбиций у этих несогласных было и общее интеллектуальное наследие. Почти все они учились или находились под влиянием Ван Янмина (1472–1529, также известного как Ван Шоужэнь), выдающегося философа периода Мин и преемника великого неоконфуцианца Чжу Си.

Ван Янмин высоко ценил Чжу Си, но не стремился слепо следовать ортодоксии лисюэ («учения о принципе»). Приняв эстафету у Мэн-цзы, он учил, что человек рождается с полностью развитым пониманием того, что хорошо и правильно, а не с дремлющим геном, ожидающим активации посредством «изучения всех вещей» по книгам, как считал Чжу Си. «Чувство правильного и неправильного не требует обдумывания и не зависит от обучения, – утверждал Ван Янмин. – Такова моя природа, данная Небесами, изначальная суть моего разума, естественно восприимчивого, сияющего, ясного и понимающего»[674]. Европейские протестантские реформаторы могли бы узнать в его словах собственные тезисы о «совести», а некоторые последователи Ван Янмина дополнительно развили эту мысль, чтобы бросить вызов основным принципам неоконфуцианства, потребовать морального равенства для всех (включая женщин) и поддержать радикальные социальные программы. Но «врожденное чувство» Ван Янмина было не просто нравственным чувством – оно функционировало, как мышца. От одной только сухой науки эта мышца атрофируется – ее необходимо упражнять, ведя активную общественную жизнь и помогая другим. Сам Ван Янмин служил в этом прекрасным примером. Завоевавший общее восхищение администратор и военный деятель, а также мыслитель и учитель, он воплощал на практике то, чему учил, и наглядно демонстрировал единство мысли и действия.

Послания, дошедшие до императора Цзяцзина из Нанкина в конце 1521 г., отражали доктрину Ван Янмина о «врожденном чувстве» правильного и «подчеркивали, что одно лишь человеческое чувство служит руководством к естественному порядку и побуждает императора следовать его зову»[675]. Исторические прецеденты не могли относиться к делу: каждый из них возник в свое время, а времена менялись. Только естественный порядок, открытый внутри себя, был постоянным; и если этот внутренний порядок требовал поставить почтение к родителям выше всего остального, то пусть будет так. Ритуалы и понятия, говорившие иначе, были ошибочными. Требовалось новое «исправление имен».

Все это не произвело ни малейшего впечатления на ведомство ритуалов. Первого чиновника из Нанкина, который выступил с подобным заявлением, просто подвергли порицанию, а затем сняли с должности. В 1522 г. и сам император как будто решил уступить. Незадолго до этого сгорели три небольших дворцовых здания: это нельзя было назвать серьезным бедствием, но возможно, оно предвещало более серьезные опасности и указывало на недовольство Небес. Очевидно, императору следовало быстро привести в порядок свои дела и пройти усыновление. Встревоженный и не имеющий поддержки император Цзяцзин согласился сделать это. В обмен на усыновление покойным императором он вырвал у ревнителей ритуалов несколько небольших уступок в отношении титулов для своих настоящих родителей. Казалось, кризис разрешился. Но через год он разгорелся с новой силой. Еще два ученика Ван Янмина, оба весьма уважаемые ученые, распространили петиции в поддержку императора. Не исключено, что они говорили от имени самого Ван Янмина, который временно удалился на покой, соблюдая традиционный трехлетний траур после смерти своего отца.

В 1523 г. император, ободренный этими признаками влиятельной поддержки, предложил перестроить гробницу своего родного отца по образцу гробницы недавно обретенного отца приемного. Для этого следовало выложить крышу черепицей императорского желтого цвета и увеличить количество участвующих в церемониях танцоров. Ведомство ритуалов разразилось возгласами протеста, впрочем, оставшимися без внимания: крышу все равно поменяли, а танцоров стало больше. В 1524 г. восемнадцатилетний император Цзяцзин явно обрел уверенность в себе, и борьба начала быстро двигаться к кульминации. В этом году главный министр вышел на пенсию; это был один из трех старших сановников, которые с тех пор, как император Хунъу упразднил одним из своих заветов должность канцлера, возглавляли исполнительную власть, и именно он в значительной степени отвечал за организацию оппозиции императору. Примерно в то же время пришли новые петиции из Нанкина, где позиции императора, очевидно, обрели широкую поддержку. Возможно, дело можно было решить компромиссом, присвоив родному отцу императора титул родного покойного отца высокочтимого и величественного императора, но компромисс стал невозможным, когда сам император Цзяцзин принял титул, подразумевавший равенство между двумя его отцами, а ведомство ритуалов сделало вид, что это ничего не значит.

Словно подстрекая к открытому выяснению отношений, император вызвал из Нанкина своих сторонников. Это истолковали как признак того, что им скоро дадут высокие должности, и действительно, так и произошло: один из них был назначен главой ведомства ритуалов, другие получили места в престижной академии Ханлинь. Вопрос приобрел личный характер. Каждая сторона обвиняла другую в том, что та вводит императора в заблуждение и сколачивает фракцию. Эти преступления были равносильны государственной измене. Обе стороны угрожали друг другу порицанием, разговоры о насильственном решении вопроса становились все громче. Решающий шаг сделал император. В августе 1524 г. он одобрил инициативу нового ведомства ритуалов, предложившего присвоить его матери титул, в котором не было уточнения «естественная родительница»; другими словами, ее признали верховной вдовствующей императрицей, в то время как его приемная мать оказалась просто вдовствующей императрицей. Очевидно, такой же шаг в отношении двух отцов был лишь вопросом времени, поэтому инициатива вызвала новую бурю протестов.

Официальные возражения из тринадцати правительственных ведомств за подписью двухсот пятидесяти влиятельных чиновников, а также просьбы двух из трех главных министров не оставляли сомнений в могуществе оппозиции. На следующий день протест приобрел еще более явную форму: принеся торжественную клятву товарищества, толпа примерно из двухсот сановников собралась у ворот, закрывавших доступ к тронному залу. Там они опустились на колени и начали хором повторять имена самых уважаемых императоров Мин, подчеркнуто не включив в этот славный список их недостойного действующего преемника. Приказы разойтись не были услышаны, и даже арест зачинщиков не усмирил собравшихся. Восставшие чиновники начали стучать в двери тронного зала и продолжали стучать почти весь день, пока император, у которого наконец иссякло терпение, не приказал своим наводящим ужас телохранителям из гвардии в парчовых одеждах очистить помещение силой.

Смертельных исходов в результате этой операции не было, но сто тридцать четыре человека взяли под стражу. Все они были приговорены к тяжелым наказаниям, а из тех тридцати семи, которых осудили на бичевание, девятнадцать умерли под плетью. (Точнее, это были батоги.) Виновных раздели, уложили на землю и наносили удары по их голым ягодицам; боль была страшнее унижения, кровь текла рекой. Чиновники пришли в ужас. До этого считалось, что императоры слишком обеспокоены своей будущей репутацией и не станут рисковать, восстанавливая против себя бюрократическое большинство. Но оскорбление, нанесенное чиновникам императором Цзяцзином, было хуже любой чистки при ранней Мин – и историки не преминули отомстить ему, когда выпала такая возможность. Вместе с тем молодой император добился своего: его настоящие отец и мать заняли свое место среди императорских предков и получили титулы, в которых не было унизительного уточнения «природный родитель», сыновнее благочестие восторжествовало над ритуальным прецедентом, агнатическая преемственность официально подтвердилась, излишне самоуверенные бюрократы приведены к покорности, идеи Ван Янмина распространились, и были посеяны семена критического отношения к истории.

Но жертвами пали ритуальные приличия и нравственная определенность, тот двойной идеал, от которого зависело право династии править и способность правительства управлять. Если Тумуская катастрофа опозорила династию в глазах империи, то Великий спор о ритуалах опозорил ее в глазах собственных чиновников. Император Цзяцзин правил еще двадцать три года, а династия существовала еще девяносто лет после него, но недоверие и неопределенность, порожденные этим разногласием, не позволяли ожидать от этого периода каких-либо важных положительных свершений. Официальные истории сообщают о многочисленных волнениях, частых неудачах, еще более частых дурных предзнаменованиях и крайне редких успехах. Вслед за ними один современный писатель поставил Поздней Мин диагноз «кардиосклероз бюрократии». Другой ученый, очевидно разделяющий мнение официальных летописцев, называет императора Цзяцзина «одним из самых испорченных и неприятных людей, когда-либо занимавших китайский престол», и образцовым представителем «долгой череды не выполнявших своих обязательств императоров Мин»[676].