Неудачи ранней Мин во Вьетнаме производят почти такое же загадочное впечатление, как путешествия Чжэн Хэ. Если на дальнем севере Китая действительно существовали веские причины для конфликта с Монголией, то на дальнем юге материковые королевства Юго-Восточной Азии не представляли угрозы и не обещали никаких серьезных выгод. Исторически область Красной реки служила для Китая местом ссылки неугодных, а также источником благовоний, разноцветных перьев и постоянных восстаний. Местный климат считали гибельным, а местных жителей неуправляемыми. Очертаниями напоминающий невод, Вьетнам, казалось, существовал с единственной целью – притягивать к себе великие державы.

Император Хунъу (Чжу Юаньчжан) поступил разумно, объявив его запретной зоной для Мин. При жизни основатель империи Мин составил список «заповедей», которыми должны были руководствоваться его преемники (эти заповеди нередко шли вразрез с их собственными планами), в том числе перечислил страны, вторгаться в которые не следовало. Список возглавлял Аннам, тогда занимавший большую часть Вьетнама, за ним следовала Чампа и, наконец, Камбоджа – все вместе они делили между собой дельту Меконга и окрестное побережье. Но император Юнлэ решил пренебречь этим запретом. Как гласит надпись на стеле Чжэн Хэ, он стремился «превзойти Хань и Тан». Император, вытеснивший племянника (императора Цзяньвэня) и фактически узурпировавший трон, стремился получить внятное доказательство одобрения Небес и собственной легитимности, и лучшим способом сделать это стало бы воссоздание величайших империй прошлого. Поскольку территория империй Хань и Тан охватывала пойму Красной реки и Аннам, ему следовало добиться того же.

Но к тому времени Вьетнам уже четыреста лет сохранял независимость под властью местной династии Чан. Он соглашался признать сюзеренитет Сун, когда ему это было выгодно, а превосходство Юань признал только под прямым давлением. Императоры Хунъу и Цзяньвэнь в пору своего правления почти не обращали на него внимания. Император Юнлэ мог бы поступить так же. Когда в 1404 г. его ввели в заблуждение и он признал мятежного самозванца как законного правителя Вьетнама, когда в 1405 г. Юнлэ исправил свою ошибку, признав права предполагаемого потомка Чан, и когда в 1406 г. этот претендент и сопровождающий его минский эскорт были убиты в тот момент, когда ступили на землю Вьетнама, император все еще мог сослаться на заповеди своего отца и отступить. Однако вместо этого он отправил для вторжения во Вьетнам армию из двухсот пятнадцати тысяч человек. Хуже того, в 1407 г., одержав убедительную победу, Юнлэ аннексировал Вьетнам, переименовал его в Цзяочжи и сделал провинцией империи Мин. Так эти земли назывались при Хань, но жители Вьетнама, как и в прошлый раз, отнюдь не собирались с этим мириться. Память о сестрах Чынг, неукротимых воительницах, бросивших вызов армиям Поздней Хань, была еще жива в сердцах людей. На этот раз вдохновенные вожди нашлись в кланах Чан и Ле. Их неукротимый дух сопротивления борцы за свободу грядущих времен назвали подлинным первозданным национализмом.

Военные действия продолжались двадцать лет. Трижды страна считалась усмиренной, и трижды восстания вспыхивали снова. Армия Мин редко проигрывала битвы – вьетнамцы никогда не сдавались. По суше и по морю на юг прибывало все больше и больше солдат и всего для них необходимого, но это ничего не меняло. Местность и климат ослабляли захватчиков и способствовали партизанской тактике защитников. К середине 1420-х гг. вьетнамское сопротивление пользовалось почти всеобщей поддержкой – им руководил великий Ле Лой, патриот, который в будущем стал примером для молодого Нгуен Шинь Кунга, иначе Хо Ши Мина. (Впрочем, параллели с XX веком слишком многочисленны, и мы не будем здесь их перечислять.) Минские войска не расположили к себе сердца местных жителей, минские чиновники не успокоили их умы. Чампа, база поддержки и южный союзник Мин, была глубоко разочарована китайской политикой. В 1423 г. в Пекине уже рассматривали варианты отступления без потери достоинства. Это был самый основательный военный провал в истории Ранней Мин.

Отступление было завершено только в 1427 г., через четыре года (сменились два императора) после смерти императора Юнлэ. Еще десять лет (снова два императора) спустя отношения были формально урегулированы. В дальнейшем Вьетнам, хотя в 1530-х гг. ему угрожало новое вторжение, пошел своим путем: покорив государство Чампа и часть Камбоджи, он более или менее принял свои современные очертания и смог избежать нового завоевания даже в период экспансии маньчжурской империи Цин. Но китайское дело фактически было проиграно еще в 1423 г. В этом году Чжэн Хэ вернулся в Китай из шестого путешествия, дальнейшие плавания повелели прекратить, а император Юнлэ умер. Неудача во Вьетнаме положила конец необходимости поддерживать Чампу и контролировать морские государства Малайского архипелага. Без этого стратегического обоснования ничто уже не оправдывало огромные расходы на далекие путешествия и содержание флота, необходимого для демонстрации престижа и могущества. Конфуцианские чиновники давно высказывались за прекращение морских путешествий. Евнухи императора, главные сторонники и благополучатели морской инициативы, вышли из фавора со смертью императора Юнлэ.

Возможно, как отметил гонконгский ученый Ван Гунву, зарубежные эксперименты императора Юнлэ постепенно прекратились, потому что «традиционная система данничества не имела ничего общего с активной международной политикой». Возможно, император действительно предвосхитил европейские методы расширения государственного присутствия, но, не приспособленные к тем концепциям и условностям, на которые всегда опирались международные отношения императорского Китая, они обернулись пустой тратой времени и средств. «Не имело смысла вкладывать в старую систему больше средств, власти и церемоний – это ничего не меняло»[654]. С современной точки зрения все это выглядит как еще одна из великих упущенных возможностей Китая. Доведенные до логического конца, путешествия Чжэн Хэ могли воспрепятствовать европейскому господству на морских путях, изменившему глобальное равновесие, которое начало восстанавливаться только сейчас, в XXI веке. Но в то время, когда династия была далеко не уверена в своей судьбе, а императору требовалась легитимность, путешествия оправдывал именно ритуальный характер традиционной дипломатии и ее космологический контекст. Послужив этой цели, исчерпав свою полезность в отношении войны во Вьетнаме и не сумев обнаружить какое-либо другое обоснование, которое могло бы оправдать связанные с ними расходы, они должны были прекратиться[655].

Несоответствие даннической традиции и потенциала вторжений подтверждали и другие примеры. Еще одна причина отказа от Вьетнама и морских плаваний заключалась в том, что к 1420 г. у империи возникли серьезные неприятности на дальней северной границе. Затраты на строительство новой столицы в Пекине, ее близость к Монголии и возрождение монгольской угрозы отодвинули Юго-Восточную Азию и Западный океан на второй план. Примечательно, что Монголия (теперь это понятие объединяло все народы северной степи) не вошла в список стран, которые император Хунъу приказал своим преемникам не беспокоить. Степи оставались опасной открытой границей, тем более теперь, когда двор и столица оказались в пределах их досягаемости. Без сомнения, император Юнлэ оценил это. Возможно, переезд в Пекин указывает на то, что Ранняя Мин замышляла, по примеру Юань, навязать свою власть всей Монголии и Маньчжурии и воссоздать двойную империю, объединяющую степь и пашню.

В обмен на посольства и дань императоры Хунъу и Юнлэ жаловали титулы и торговые привилегии отдаленным монгольским, маньчжурским и сибирским народам, главным образом с целью их нейтрализации. Между тем основная дипломатическая и военная активность империи Мин была направлена на соседнюю конфедерацию восточных монголов и набирающих силу грозных ойратов на западе – и те и другие стремились воссоздать империю Чингисхана. Императоры Мин настраивали их друг против друга и отправляли или возглавляли крупные походы против них. Они основали автономные военные поселения на окраинах степи и построили в стратегических местах линии укреплений и наблюдательные пункты. Некоторые ученые считают эти «линии» «стенами». «Но, вероятно, не следует думать об этих стенах как об участках древних стен или прототипах “Великой стены”, – пишет Артур Уолдрон. – Первое упоминание о “длинных стенах” чанчэн в Достоверных записях (шилу) династии Мин появляется только в 1429 г.»[656]. И даже тогда новые чанчэн вряд ли напоминали те грандиозные сооружения из кирпича и камня, с зубчатыми бойницами и бастионами, которые были возведены вокруг Нанкина, нового Пекина и других городов. Судя по жалобам на ущерб, вызванный дождем, пограничные стены все еще строили из плотно утрамбованных в деревянную опалубку земляных блоков; пожалуй, возникшие под бесчисленными ударами землебитные ханту могут служить аллегорией создавшей их цивилизации, сформировавшейся под бесчисленными ударами степей.

И во Вьетнаме, и в Монголии последние годы императора Юнлэ отмечены свертыванием операций и отходом из дальних укреплений, содержание которых оказалось более обременительным, чем их постройка. Император, к тому времени шестидесятилетний старик со слезящимися глазами, вероятно, был истощен не меньше, чем его казна. Сокращение границ продолжалось и при его непосредственных преемниках. К 1430 г. Мин оставила даже области на расстоянии нескольких дней пути от столицы, в том числе город, переименованный в Кайпин (который назывался Шанду при Хубилае и остался Ксанаду / Ксанад в поэме Кольриджа[657]). При дворе конфуцианские чиновники отстаивали преимущества надежной, контролируемой и не требующей лишних расходов границы. Многое действительно говорило в пользу такой политики, но для ее осуществления требовалось умиротворить соседние кочевые народы соглашениями о торговле под видом дани, благодаря которым они могли ежегодно избавляться от лишнего поголовья лошадей и получать необходимые им продукты и товары китайского производства. Однако рынки, созданные для этой цели, строго контролировались, торговля оставалась императорской монополией, а слишком частые и многочисленные (до двух тысяч человек) монгольские посольства с данью так истощали фонд гостеприимства империи, что им нередко приходилось отказывать в приеме.

Так же как в прошлом, консолидация границы загадочным образом способствовала объединению оставшихся за ней народов. На западе начиная с 1430-х гг. монголы-ойраты под руководством вождя по имени Эсэн совершали набеги на поселения от Комула в Синьцзяне до Ганьсу и Шэньси. Завоеваниями и союзами Эсэн обеспечил себе поддержку восточных монголов и чжурчжэней северной Маньчжурии. Когда в 1448 г. Мин отказалась принять его орду развязно ведущих себя послов с данью, он одновременно вторгся в Ляодун, Хэбэй и Шаньси. Пекин в ответ выставил армию численностью около полумиллиона человек. Она выступила в поход в начале августа 1449 г., и так была подготовлена сцена для так называемого Инцидента в Туму, или Тумуской катастрофы, – далеко не случайного несчастного случая, который омрачил репутацию империи Мин на следующие два столетия.

Император Чжэнтун (пр. 1436–1449), правнук императора Юнлэ, стремился по примеру своего прадеда лично руководить войсками. Он взошел на престол в возрасте восьми лет – ему нравилось играть в солдатики, и теперь, когда ему исполнился двадцать один год, он с нетерпением ждал возможности сыграть по-настоящему. Его советники были ошарашены. Но евнух Ван Чжэнь, в прошлом наставник императора, а теперь всемогущий начальник службы безопасности, не стал слушать их возражений и обязался лично сопровождать императора и контролировать ход военных действий.

Продолжавшаяся двадцать восемь дней кампания была оценена как «абсолютно непродуманная и безответственная», что полностью соответствует данным официальных хроник[658]. Все шло не по плану – если план вообще был. Бесконечно лил дождь, военный министр все время падал с лошади, а евнуху Ван Чжэню, который не вызывал у окружающих никаких чувств, кроме ненависти, вообще повезло, что его не убили в первую же неделю. На фоне сообщений о монгольских успехах на границе и невзирая на растущее недовольство солдат, войско продолжало двигаться на запад в Датун. Иногда дождь прекращался, но каждый раз зловещие черные тучи снова появлялись словно из ниоткуда. Росло предчувствие беды. Проведя в Датуне всего два дня и так и не увидев врага, Ван Чжэнь отказался от идеи вторгнуться на территорию Монголии и согласился на отступление, которого все требовали. 30 августа армия Мин, к тому времени больше напоминавшая неорганизованный сброд, вернулась в Хэбэй и оказалась на расстоянии трех дней пути от Пекина. И как раз тогда конные лучники Эсэна верхом на выносливых, окрепших на летнем выпасе лошадях догнали войско Мин.

Арьергард был мгновенно уничтожен. Та же участь ожидала тридцатитысячную конницу, которую отправили на его место – она въехала прямо в засаду. На следующий день главная армия дошла до почтовой станции под названием Туму. Дождь прекратился, колодцы успели высохнуть, люди и лошади страдали от жажды. Провизия почти кончилась. Между евнухом Ван Чжэнем и не выносившим лошадей военным министром разгорелся бурный спор, после которого министр, хромая, ушел в свою палатку, где проплакал всю ночь. Ради безопасности императора он хотел отправить его прямо в Пекин, но Ван Чжэнь выступил против этой идеи, предположительно потому, что хотел дождаться, когда их догонит тысяча повозок с его личным багажом. Наступило утро 1 сентября – праздника середины осени, дня застолий и семейных воссоединений. Солдаты проснулись, измученные жаждой и голодом и со всех сторон окруженные неприятелем. Несколько последовавших стычек уничтожили все шансы на перемирие, а отданный затем приказ о наступлении монголы восприняли как собственный сигнал к атаке. По-видимому, совершенно не подготовленные к такому повороту событий, солдаты Мин разбежались при первом же натиске. По имеющимся сведениям, тысячи людей дезертировали – вероятно, тысячи остались на своих местах, но в любом случае около половины погибли.

Тем временем император, окруженный своими гвардейцами, сошел с лошади и сел на землю. Вокруг него сыпались стрелы, его стража погибла, но император каким-то образом остался жив. Он так и сидел на земле, когда к нему подъехал монгольский князь и, предположив, что видит перед собой важную особу, забрал его в плен. Только на следующий день личность императора была установлена. Эсэн, не меньше остальных удивленный этой невероятной удачей, хотел его казнить, но прислушался к советам и решил использовать императора как козырь в переговорах. Двор и правительство в Пекине были растеряны не меньше. В истории было множество прецедентов, когда Сыном Неба становился монгол, но ни одного, когда Сын Неба становился монгольским заложником[659]. Последствия Тумуского инцидента в 1449 г. были не менее поучительными, чем сам инцидент.

Однако довольно подробностей битвы – интересующиеся могут обратиться за ними к официальной истории Мин. Ван Чжэнь стал настоящей находкой для историков. Как человек, добровольно ставший евнухом (он успел завести семью, прежде чем пожертвовать половым органом ради карьеры), он не стоил даже презрения конфуцианских чиновников; как знаменитый притеснитель протестующих министров он не мог ожидать никаких посмертных милостей от писавших историю бюрократов; и как абсолютно некомпетентный военный командующий он был идеальным козлом отпущения в Тумуском инциденте. Вместе с тем хорошие конфуцианцы, такие как военный министр, вышли из ситуации с минимальным уроном для репутации и даже отомстили ненавистному евнуху. Ван Чжэнь погиб на поле битвы, вероятно, от рук своих офицеров, но даже посмертно его необходимо было примерно наказать, вплоть до искоренения его родственников до пятой степени.

Поэтому через неделю после событий в Туму многочисленная группа пекинских чиновников явилась во дворец, чтобы потребовать действий от регента. Там в одном из открытых дворов им преградила путь группа евнухов (что заставляет усомниться в непопулярности Ван Чжэня). Смело, хотя и в высшей степени неразумно, евнухи защищали Ван Чжэня и приводили доводы в пользу его помилования. Это переполнило чашу терпения обычно смирных бюрократов. Светила чиновничества Мин возмутились все как один и превратились в разъяренную толпу. Жаждавшие крови сановники и обладатели дипломов, цвет неоконфуцианских академий и отборные держатели наследственных должностей, бросились рвать, пинать, кусать и бить близких Ван Чжэня, мужчин и женщин, детей и старух, единственное преступление которых состояло в том, что они воспользовались его щедростью или покровительством. Самым смертоносным оружием, которое чиновники при себе имели, были их туфли. В результате три евнуха были убиты на месте, многие тяжело ранены. Полы дворца снова окрасились кровью – очевидно, насилие не было прерогативой императоров и их приспешников-евнухов.

Представив эту небольшую резню как триумф праведников, летописцы, странно безразличные к положению оставшегося в заложниках императора, постарались изобразить последовавшее за Тумуским инцидентом объединение чиновников в самых радужных красках. Брат пленного императора Чжэнтун был возведен на трон как император Цзинтай (пр. 1450–1457). Двор решительно отказался вести переговоры с монгольским вождем Эсэном. Армию быстро пополнили из запаса, расквартированного в других областях империи. Вопреки всем ожиданиям, героически защищали Пекин. Монголы, не способные ни войти в столицу, ни избавиться от императора, через несколько недель отступили. Ойратская конфедерация Эсэна начала распадаться[660], и через год бывшего императора Чжэнтуна просто вернули в Китай вместе с очередным посольством. Все выглядело так, будто он на время уезжал в Монголию по официальным делам. Переданный со всеми церемониями, подобающими правящему государю, он снова оказался на территории Мин – невредимый, не выкупленный, и, надо сказать, не слишком желанный. Ибо теперь в Китае было два законно возведенных на престол Сына Неба, а это было еще хуже, чем ни одного. Для империи Тумуский инцидент стал лишь мелкой неудачей, но он грозил катастрофой династии.

К счастью, после всех потрясений оба императора не проявляли излишней самоуверенности. Они осознавали, сколь многим обязаны министрам и чиновникам, сумевшим справиться с недавним кризисом, и внимательно относились к их мнениям. Император Чжэнтун обосновался в южном дворце и оставался как бы в запасе, а император Цзинтай правил еще восемь лет. Затем, в 1457 г., когда он, несмотря на слабость здоровья, отказался назначить преемника, императоров просто поменяли местами. В ходе инцидента, известного как «Штурм дворцовых ворот», в южный дворец явилась группа чиновников, предварительно заручившихся поддержкой императорской гвардии; чиновники затолкали обитателя дворца в паланкин, затем «штурмовали ворота» главного (северного) дворца и посадили удивленного бывшего императора на трон. «Лучший в своем роде государственный переворот в истории Мин», как его назвали в «Кембриджской истории Китая», представлял собой серьезное нарушение ритуальных приличий и покоился главным образом на своекорыстном расчете[661]. Низложенный император Цзинтай подозрительно скоро умер. Оставалось лишь придумать девиз новой эпохи правления для вернувшегося на трон императора Чжэнтуна. Советники по ритуалам, несомненно, не без иронии, предложили название Тяньшунь – «Послушный воле Небес». Воля Небес и воля бюрократического большинства при этом примечательным образом совпадали. Так возник уникальный в истории Мин случай, когда один император царствовал дважды. Иначе говоря, фигурирующие в династических таблицах Мин император Чжэнтун (пр. 1436–1449) и император Тяньшунь (пр. 1457–1464) – один и тот же человек.