Ключевое положение императора – Сына Неба – во всепроникающем вселенском порядке вещей подразумевало серьезную ответственность. При содействии ведомства ритуалов он должен был регулярно проводить церемонии и приносить жертвы, чтобы, заручившись поддержкой богов и предков, избежать стихийных бедствий и получать обильные урожаи. Следовало пышно обустраивать святилища и гробницы, неукоснительно соблюдать сезонные и семейные обряды. Кроме того, император обязан был наблюдать и истолковывать астрономические явления и другие предзнаменования, а также устанавливать правила придворного этикета, титулы и ранги, управлять временем (часы, календарь, сезонные праздники) и пространством (территориальное расположение и геометрия столицы, дворца, зала аудиенций). Неустанно приводя Поднебесную в гармонию с основополагающими принципами вселенной, сам император был причастен к надземному. Не простой смертный, но и не божество, он был сродни созвездию. И вопрос о том, как называть его в этом качестве, оставался открытым.

Личное имя императора употреблялось редко. Его могли использовать только с целью оскорбления достоинства, следовательно, оно было табуировано[642]. То же самое относилось ко всем словам, которые по совпадению писались теми же иероглифами или произносились похожим образом: случайно или намеренно их могли использовать, чтобы критиковать или унизить императора. Поэтому каждое новое царствование начиналось с лексикографической чистки. Целые семьи слов хватали и временно изымали из обращения. Ученым и писцам приходилось быть особенно осторожными: одно неверное движение кисти могло стоить жизни.

В историописании самым безопасным способом отличить одного императора от другого были посмертные или храмовые имена. Посмертные имена обычно употребляли для династий, правивших до Суй, храмовые – для правителей от Тан до Юань. Но существовал еще один способ обозначить императора – через официальное название эпохи или эпох, в которые он правил. В этом случае его называли не по имени, а «император такой-то эпохи». Названия (девизы) этих эпох или периодов правления обычно отмечали некий триумф, возвещали новый порядок или прославляли какое-либо неотъемлемое качество императорской власти. Однако и они тоже не всегда проясняли дело: в течение одного царствования могло смениться несколько эпох. К счастью, традиция ежегодно менять девиз правления, как это делали президент Индонезии Сукарно и другие нетерпеливые революционеры («Год, опасный для жизни» и т. д.), в Китае не прижилась. Однако именованные эпохи могли быть довольно короткими – как правило, они продолжались четыре года или шесть лет, в результате чего «в истории Китая зафиксировано всего восемьсот наименований эпох»[643]. Это с неизбежностью привело к повторению названий, и, поскольку с каждого нового периода отсчет начинался заново, сводная таблица названий периодов правления, сопоставленная с традиционной хронологией (до н. э. / н. э.), является для людей, изучающих китайскую историю, таким же важным инструментом, как логарифмические таблицы для математиков.

Предъявив права на Небесный мандат в 1368 г., Чжу Юаньчжан внес значительное улучшение в эту систему. Он не только назвал свою империю Мин («Блистательная», «Лучезарная»), вслед за Юань проявив похвальную оригинальность в выборе государственного имени, но и принял девиз эпохи, не менявшийся в течение всего его правления. Другие императоры Мин, а также императоры следующей империи Цин последовали его примеру. С этого времени девизы правления стали соответственно тронными именами, их датировка соотносится с годами царствования, а императоров можно с уверенностью обозначить через именованные периоды правления. Так, первого всекитайского императора маньчжурской империи Цин почти никогда не называют храмовым именем Шэн-цзу, но неизменно императором Канси (то есть «императором периода Канси»)[644].

И все же по какой-то непостижимой причине, когда речь идет об империи Мин, вместе с новой системой широко используют прежнюю систему храмовых имен. Чжу Юаньчжан, который стал первым императором Мин, известен как Тай-цзу («Великий прародитель», его храмовое имя) и как император Хунъу («Весьма воинственный», что вполне справедливо характеризует его царствование). Второго императора Мин, внука императора Хунъу, называют Хуэй-ди, а также император Цзяньвэнь; третьего, дядю и узурпатора второго, при котором в плавание отправились великие армады Чжэн Хэ, – Тай-цзун (позднее заменено на Чэн-цзу) и император Юнлэ. В некоторых книгах не только чередуют эти два типа имен, но и периодически добавляют к ним посмертный титул. В моей книге, говоря об императорах Мин и Цин, используются только девизы периодов правления без кавычек.

Таким образом, император Юнлэ (пр. 1403–1424), третий сын вышедшего из народа императора Хунъу, был тем самым яньским князем, который успешно бросил вызов молодому императору Цзяньвэню (пр. 1399–1402), захватил Нанкин, а затем перенес столицу обратно на север на место монгольского города Даду. Там, переименовав его в Пекин, император Юнлэ начал строительство нового мегаполиса. Оно продолжалось большую часть его царствования, а расположенный в центре столицы Запретный город в значительной степени сохранился до наших дней. Правивший в эпоху сравнительного изобилия император Юнлэ, в отличие от своего отца, не стремился к бережливости. Огромные суммы снова были потрачены на реконструкцию Великого канала с целью повышения его пропускной способности, чтобы новая столица могла бесперебойно получать продовольственные запасы с юга. Ничуть не меньше обременяли казну долгие и в основном безуспешные военные походы в Монголию и Вьетнам. Но, как показывают официальные истории, самым ярким примером безудержной расточительности были плавания по «Западному [Индийскому] океану», в которые император Юнлэ отправил Чжэн Хэ, своего верного евнуха-мусульманина из Юньнани.

Всего было совершено семь таких плаваний, шесть из них по приказу императора Юнлэ между 1405 и 1421 гг. и еще одно после долгого перерыва в 1431 г. по поручению его восторженного преемника. Всеми экспедициями командовал Чжэн Хэ, в каждой из них участвовало от ста до трехсот судов, на которых располагалось в общей сложности до двадцати семи тысяч человек. Среди этих кораблей обычно было около пятидесяти «кораблей-сокровищниц», колоссальных сооружений, примерно в пять раз превышавших размеры любых других деревянных судов того времени и в десять раз превышавших их грузоподъемность. Специалист по эпохе Мин Эдвард Дрейер, автор убедительного современного анализа соответствующих письменных и археологических источников, сделал вывод, что самые большие суда имели более 130 метров в длину, около 50 метров в ширину и водоизмещение порядка двадцати-тридцати тысяч тонн. Они были размером с небольшие круизные лайнеры. Для сравнения: в первооткрывательских плаваниях Христофора Колумба и Васко да Гамы участвовали лишь три-четыре корабля, длиной не более 20 метров и водоизмещением, едва достигавшим одной двадцатой корабля-сокровищницы Мин. Прямоугольные в поперечном сечении и сравнительно малой осадки, что позволяло им пройти через устье реки, корабли-сокровищницы были оснащены водонепроницаемыми переборками, выдвижными рулями и выдвижным килем и имели от шести до девяти мачт, каждая высотой около 60 метров, со складными ротанговыми парусами. «Говоря языком более поздней эпохи военно-морского флота, – замечает Дрейер, – у Китая были корабли, люди и деньги»[645].

Каждое плавание Чжэн Хэ продолжалось чуть более двух лет и следовало по воле муссона одним и тем же курсом – от Янцзы до Куинёна в государстве Чампа (Южный Вьетнам), затем к Яве, Малакке (недалеко от Сингапура), различным портам на Суматре, южному или западному побережью Шри-Ланки, затем в Каликут (совр. Кожикоде) на побережье штата Керала на юге Индии, которая и была «великой страной Западного океана». От Каликута весь флот или его часть плыли дальше. Ормуз в Персидском (Арабском) заливе был достигнут во время четвертого плавания, Джофар и Аден на южном побережье Аравийского полуострова – во время пятого, порты на побережье Сомали в Африке в этих двух и в шестом плавании. Китайские посланники также достигли Мекки, хотя и не на китайских кораблях, и Малинди на территории современной Танзании, вероятно, на китайских кораблях. Удалось установить, что китайские мореплаватели делали остановки на разных островах – Борнео, Филиппинах, Андаманских, Мальдивах и Лаккадивах, а также периодически посещали многие другие области побережья материковой Азии, включая Бенгалию и Таиланд. Всего за семьдесят лет до того, как скорлупка Васко да Гамы обошла вокруг мыса Доброй Надежды, величественные армады Чжэн Хэ безраздельно господствовали в водах Индийского океана.

Для империи, ранее не интересовавшейся внешней торговлей[646] и не игравшей никакой политической роли к западу от Явы, это было сенсационным достижением. Превосходство китайского судостроения, навигационного опыта и организаторских навыков не вызывали сомнений. Подобно программе запуска космических кораблей или великой эре дирижаблей в 1920-х и 1930-х гг., путешествия царственных кораблей-сокровищниц, казалось, ознаменовали новую эпоху комфортных путешествий, большегрузного транспорта и непревзойденной безопасности на море под защитой владычицы волн Мин. Чужеземные путешественники (Марко Поло и живший в XIV веке великий марокканский искатель приключений Ибн Баттута), впервые увидев эти корабли, едва могли поверить своим глазам. Каждый из них настороженно относился к индийским и арабским судам, но без колебаний согласился взойти на борт огромной джонки. На борту китайского торгового судна даже у купцов имелись собственные каюты – можно было плыть несколько недель в комфорте и безопасности, не встречаясь с другими пассажирами. И все это время, говоря словами человека, который вел дневник Чжэн Хэ, «днем и ночью величественные паруса, распростертые, подобно облакам, продолжали свой звездный путь, скользя над необузданными волнами, словно по широкой городской улице»[647].

Армадам Мин были доступны любые берега Поднебесной. Казалось, Китай готов покорить моря и взять в свои руки международную торговлю, благодаря которой столетие спустя европейские государства создали колониальные империи и предъявили права на мировое господство. Но в случае Китая ничего подобного не произошло. Скорее затея императора Юнлэ дискредитировала саму идею зарубежных контактов. Через некоторое время огромные корабли оставили гнить, строить им замену официально запретили и более чем на сто лет запретили все морские плавания, кроме каботажных. В дальнейшем морские путешествия упоминаются настолько редко, что некоторые ученые сомневаются, действительно ли они когда-то имели место. Другие впадают в противоположную крайность и, опираясь на скудные записи, выдвигают экстравагантные теории о полярных экспедициях и кругосветных плаваниях. Но почти все задаются вопросом, почему столь грандиозный проект был внезапно развернут, а потом так же быстро заброшен.

Возможно, объяснение скрывается в пересмотре целей и задач, стоявших за морскими путешествиями и с самого начала радикально отличавшихся от целей, которые преследовала европейская экспансия. Их истинная природа была скрыта даже от хронистов, писавших историю империи Мин, поэтому основной известной нам причиной плаваний по Индийскому океану остается та, которая обозначена в официальной биографии Чжэн Хэ: мореходы должны были найти императора Цзяньвэня, свергнутого племянника императора Юнлэ. Отчасти это был обманный маневр, отчасти удобный вымысел с целью добиться поддержки от конфуцианских бюрократов, которые скептически относились к дорогостоящим морским путешествиям и презирали флотоводцев-евнухов, однако вынуждены были с преувеличенным усердием поддерживать любые начинания, подтверждавшие легитимность императора Юнлэ.

Дело в том, что в 1402–1404 гг. остатки лояльности предыдущему императору Цзяньвэню спровоцировали еще одну чистку – одно из «самых жестоких и варварских политических деяний в истории Китая» (впечатляющая оценка, учитывая недавние эксцессы правления императора Чжу Юаньчжана / Хунъу). Десятки, возможно, сотни тысяч человек погибли мучительной смертью за связь с теми, кто служил прежнему режиму или хотя бы сочувствовал ему. Хорошо известна история одного подозреваемого чиновника: уже избитый до полусмерти и истекавший кровью от того, что ему вырвали язык, он все же нашел в себе силы для дерзкого ответа. Обмакнув палец в собственную кровь, словно кисть в чернила, он написал на полу (вместо бумаги) иероглифы: «Где же Чэн-ван?» Император Юнлэ утверждал, будто он, как когда-то Чжоу-гун, пришел на помощь своему племяннику, чтобы спасти династию в период кризиса. Но где же тогда Чэн-ван, законный владыка, от имени которого правил великий гун древности, вопрошали кровавые иероглифы[648].

Ответ императора Юнлэ, если таковой имелся, можно вывести из инструкций, полученных евнухом Чжэн Хэ: исчезнувший император бежал, но он будет найден, даже если для этого придется дойти до края земли. Это объяснение должно было снять с императора Юнлэ все подозрения. Излишне говорить, что оно никак не помогло чиновнику с вырванным языком, которого после этого четвертовали. Но его дерзость продолжала жить, и не только в памяти верных: кровавая надпись никак не покорялась щеткам дворцовых уборщиков и, по рассказам, даже светилась в темноте. Император Юнлэ не выдержал. Предание гласит, что он решил перенести столицу на север в Пекин именно из-за того, что не желал больше видеть на полу кровавую надпись, которую никому не удавалось стереть.

Другому весьма уважаемому конфуцианскому ученому не только отрезали язык, но и рассекли рот от уха до уха. Через неделю, жутко ухмыляясь, он тоже умер от руки палача, отрубившего ему одну за другой все конечности, а следом были казнены восемьсот семьдесят три его родственника и не поддающееся подсчету количество людей, которых он когда-либо учил или экзаменовал. В действительности, как все прекрасно знали, императора Цзяньвэня уже не было в живых. Его тело почти наверняка находилось среди тех обугленных трупов, которые вынесли из сгоревших руин Нанкинского дворца, когда войска императора Юнлэ захватили город. Если бы ему действительно чудесным образом удалось бежать, эти публичные акты мести скорее воспламенили бы чувства верных людей, чем запугали их и заставили молчать. Как и следовало ожидать, через два с половиной века нашелся человек, утверждавший, будто ведет свой род от императора Цзяньвэня, и этот человек сверг империю Мин. А предположение, будто экс-император каким-то образом добрался до Индии или Африки и ждал там, когда за ним придут корабли Чжэн Хэ, было ложным слухом из Пекина.

Точно так же вызывает сомнения тезис, будто император Юнлэ искал в Африке и Азии союзников для борьбы с Тимур-Ленгом (Тамерланом, пр. 1369–1405), победоносным ханом из Самарканда. В 1398 г. Тамерлан, мусульманин и монгол, отдаленный потомок Чингисхана[649], действительно планировал округлить свои азиатские приобретения, уже простиравшиеся от Анатолии до Индии, и вторгнуться в Китай. Император Хунъу обидел его, прислав посольство, которое обращалось с ним как с вассалом (послов задержали), и к тому же имел виды на оазис Комул, что противоречило притязаниям Тамерлана на Синьцзян. В 1404–1405 гг. Тамерлан действительно выступил в поход на Китай, ведя за собой двухсоттысячную армию. Но через несколько недель после начала похода он умер, и обычная для монгольских государств борьба за престол помешала продолжению кампании. Войска Тамерлана так и не дошли до границ империи Мин в Ганьсу. Император Юнлэ, судя по всему, не воспринимал эту опасность всерьез, и она в любом случае утратила актуальность к тому моменту, когда Чжэн Хэ отправился в первое плавание – нет абсолютно никаких упоминаний о Тамерлане в связи с его морскими путешествиями.

Гораздо более дружелюбные отношения завязались между императором Юнлэ и Шахрухом, который через некоторое время занял место Тамерлана (пр. 1407–1447). Фактически эти отношения создают куда более убедительный контекст для китайских морских походов. Как только Шахрух отказался от притязаний Тамерлана на китайские территории, между минским Китаем и тимуридской Центральной Азией установился регулярный обмен посольствами непревзойденного размера и богатства. Вопросы протокола решились сами собой: обращение правителей друг к другу подразумевало равенство статуса, не вызывавшее возражений в столице Шахруха, хотя в Пекине падение ниц перед императором оставалось обязательным. За время правления Юнлэ ко двору Мин «прибыло 20 миссий из Самарканда и Герата [новой столицы Шахруха], 32 из различных оазисных государств Центральной Азии, 13 из Турфана и 44 из Хами»[650]. Почти на каждую из них было отправлено ответное посольство, обычно еще более пышное и богатое. Движение через коридор Ганьсу оживилось, как в пору расцвета Хань и Тан, – шедшие в обе стороны караваны почти не теряли друг друга из виду, а купцы, ехавшие торговать под видом данников, стали обычным явлением.

Посольство Мин 1414 г., посетившее семнадцать государств, включая города Герат и Самарканд, составило самый исчерпывающий для того века отчет обо всех аспектах экономики Центральной Азии. Никогда еще Китай не был так хорошо информирован о своих соседях на суше и не имел более точных представлений о продукции, которая от них требовалась. Данники присылали в Китай «драгоценные металлы, нефрит, лошадей, верблюдов, овец, львов и леопардов»[651]. Взамен император Юнлэ дарил шелк, серебро и бумажные деньги – все это иностранцы могли до отъезда обменять на китайские товары более утилитарного характера. Производители и торговцы получали прибыль. Частный импорт иностранной продукции был запрещен законом, но система данничества в целом поощряла развитие торговли, хотя и под присмотром императора.

От правителей других стран: Бирмы, Тибета, Монголии, Маньчжурии, Кореи и Японии – посольства с данью прибывали ко двору Мин не так часто, но в целом обычно не проходило и недели без одного или нескольких грандиозных приемов. Организация посольских приемов входила в обязанности ведомства ритуалов, и ход церемонии должен был подчеркнуть вселенское господство императора и ничтожность посланников (например, поклоны-простирания коутоу, против которых в свое время категорически возражали европейцы, полагалось исполнять под грубую отрывистую команду, в сопровождении звуков фанфар). Любые внешние отношения, независимо от их политической или коммерческой выгоды, входили в число ритуальных обязанностей императора, и каждый официальный прием служил наглядным подтверждением того, что все существующее под небесами подчиняется Сыну Неба. Однако в остальном с послами обращались вполне сносно. Их обеспечивали транспортом, кормили и размещали за государственный счет, и на родину они неизменно отбывали, став богаче и мудрее. В 1407 г. император создал первую школу письменных переводчиков для обработки корреспонденции, поступавшей от многочисленных иностранных адресатов, а также школу устных переводчиков, которые должны были сопровождать прибывших данников и производить на них благоприятное впечатление.

Вклад путешествий Чжэн Хэ в этот дипломатический обмен особенно заметен. За двадцать два года правления императора Юнлэ ко двору Мин прибыли около девяноста пяти миссий из государств Юго-Восточной Азии и Индийского океана, многие из них на кораблях Чжэн Хэ. Император «хотел показать своих солдат в чужих странах, чтобы знали о богатстве и могуществе Срединной империи», – сообщает официальная история Мин. Чжэн Хэ был уполномочен, как сообщает стела, воздвигнутая им в порту Чанлэ (близ Фучжоу), «отправиться в [чужеземные] страны и передать им дары, чтобы расположить их к нам и показать нашу силу, однако обращаться с далекими народами милостиво». В результате, добавляет та же надпись:

«От края небес до конца земли нет никого, кто не стал бы нашими подданными и рабами. До дальнего запада Западных земель и до дальнего севера северных окраин можно рассчитать срок путешествия, и варвары из-за моря, даже живущие в самых далеких странах, [чья речь требует] двойного перевода [через язык посредников], все прибывают ко двору, неся драгоценные предметы и подарки»[652].

Великие морские путешествия периода Юнлэ, как и сухопутные челночные дипломатические миссии, были призваны проиллюстрировать и подкрепить специфически китайскую концепцию всеобщего подчинения Сыну Неба[653]. Прибывающие послы, привезенная ими дань, полученные ими дары превосходящей ценности и торговля, которая, несомненно, сопровождала эти обмены, – все это не было самоцелью, но служило в первую очередь показателем центрального положения и превосходства императора. Совсем иначе относились к своим морским походам европейцы. Для них все начиналось с разведки, разведка вела к торговле, а торговля вела к империи. В случае с Китаем дело обстояло с точностью до наоборот. Номинальная империя предшествовала фактическому контакту, неофициальная торговля возникла задолго до великих морских путешествий, а разведка, измерение расстояний и составление навигационных звездных карт шли в последнюю очередь и служили лишь дополнительным подтверждением земного владычества.

Разумеется, императора приводили в восторг экзотические предметы, которые ему присылали из морских путешествий. Незнакомые специи и благовония окружали его потусторонним благоуханием. Драгоценные камни и металлы давали ослепительное наглядное подтверждение его величия. Львы, верблюды, страусы и слоны сообщали о всеобъемлющем характере его господства. Жирафы и носороги в особенности имели приятное сходство с мифическим существом по имени цилинь, редкие появления которого всегда считались необычайно благоприятным знаком. Коротко говоря, дань служила недвусмысленным свидетельством благосклонности Небес и неоспоримого превосходства императора.

Естественно, в каждом плавании флот сопровождало значительное войско. Однако никаких захватов территории или основания колоний не планировалось – ошибки Хубилая на Яве и в Японии не повторились. Но военные парады и демонстрация оружия играли важную роль: разъясняли непросвещенным народам превосходство Китая и помогали добиться их расположения в качестве лояльных данников. Э. Дрейер сравнивает эти мероприятия с «демонстрацией военного превосходства» и подчеркивает дальнейшую необходимость флота для самозащиты и борьбы с пиратами. В ходе семи морских путешествий наступательная способность флота была проверена только трижды: два раза на Суматре и один – на Шри-Ланке. Шриланкийская стычка была вызвана враждебностью местных жителей, осложненной гражданской войной. Действия на Суматре были предприняты от имени двух местных правителей; один боролся с самозванцем, другой с пиратами; пираты, кстати, были китайцами.

На берегах современной западной Индонезии и Малайзии уже существовали зачатки даннической системы. Вероятно, они возникли еще до неудачного вторжения Хубилая на Яву сто лет назад. Кроме того, в основных портах региона обосновались небольшие общины китайцев, пришедших в основном из провинции Гуандун. Они представляли собой нечто вроде приграничных форпостов, как в Тибете или Монголии, играли важную роль в торговле и не возражали против более пристального наблюдения в тот период, когда Мин активно завязывала отношения с соседним Вьетнамом. Крупномасштабное китайское поселение в Юго-Восточной Азии, возникшее позднее в период Мин, возможно, было чем-то обязано этим контактам.

Таким образом, здесь путешествия Чжэн Хэ выполняли практическую задачу, защищая установленный порядок, обеспечивая безопасность жизненно важных проливов Малакки и сдерживая любые попытки напасть на государство Чампа, союзника Мин. В самой Малакке Чжэн Хэ основал на берегу факторию, поставил памятную стелу (стелы были установлены еще только в Каликуте и на Шри-Ланке) и поддержал местного правителя, бежавшего с Суматры. Потомки этого человека, приняв ислам, стали султанами Малакки, а сама Малакка превратилась в крупный торговый центр региона. Как укрепленный портал, открывающий дорогу к Китаю и Яве, к началу XVI века она оказалась главной целью морских походов Португалии, стремившейся сосредоточить в своих руках торговлю пряностями.

Но в начале XV столетия ужасная ситуация во Вьетнаме заставила флот Чжэн Хэ вести себя в этих местах активнее, чем в других уголках Западного океана. Каждое путешествие служило «демонстрацией военного превосходства» в поддержку государства Чампа, главного союзника Мин на материке, а также ряда морских государств Суматры. В Малакке находился самый близкий аналог колонии, когда-либо созданный Чжэн Хэ. Кроме того, если дружественные отношения с Центральной Азией Тимуридов образуют контекст для начала великих путешествий Чжэн Хэ, то явно недружественные отношения с Вьетнамом дают контекст для отказа от них.