Некоторые ученые предполагают, что в Китае смерть, даже преждевременная и насильственная, не воспринимается с такой же пугающей окончательностью, как в других странах. С древних времен отношение к смерти было легким, она «не представляла для китайцев такой проблемы, как для месопотамцев или древних греков», ее не сопровождали трагедия и глубокое горе[636]. Конфуцианское учение о социальной гармонии и иерархическом подчинении отодвигало на второй план личность и ее эгоистические переживания. Групповое самосознание, чувство принадлежности к семье, клану, местности или профессии предположительно ценились выше, чем индивидуальное самосознание. Живые находились в неразрывной связи с умершими предками и всеми поколениями своей семьи, и переход от одних к другим был простой биологической неизбежностью. Выживание группы считалось более важным, чем выживание ее отдельных членов, и это отчасти лишало смерть ее ужасной власти.
Подобные наблюдения встречаются главным образом в некитайских произведениях и несомненно представляют собой попытку как-то осмыслить типичное для официальных историй и вообще китайских исторических хроник бесконечное насилие и неуважение к человеческой жизни. Последние десятилетия правления Юань и первые десятилетия Мин особенно убедительно иллюстрируют эту особенность. Но действительно ли, с поправкой на размеры и плотность населения, общество Китая было более жестоким, а его правители более кровожадными, чем, скажем, в Древнем Риме или в Англии эпохи Реформации, сомнительно. И можно задаться вопросом, действительно ли коллективное самосознание служило таким же утешением для конфуцианца, который собирался отправиться к праотцам, как обещание воскресения для умирающего христианина.
Впрочем, ухудшить дело оно вполне могло. В Китае не только индивидуум нес единоличную ответственность за свои действия – вместе с ним несла ответственность и подлежала суду вся его группа. «Казнь пятой степени», предусмотренная для множества отвратительных правонарушений сводом законов Тан, который лег в основу законов многих следующих империй, означала не медленную мучительную смерть, такую как средневековое английское повешение, потрошение и четвертование, но распространение приговора на всех родственников осужденного до пятой степени родства. В число родственников могли входить сподвижники, домочадцы и вынутые из могил предки – исполнение приговора превращалось в чистку, даже погром. При первом императоре Мин опала одного министра привела к гибели примерно тридцати-сорока тысяч человек. По общему признанию, это был исключительный случай, и его обстоятельства отличались таким же своеобразием, как темперамент императора. Неспокойные времена требовали жестоких средств устрашения, а переход власти от Юань к Мин был, пожалуй, самым неспокойным в истории Китая. Во второй половине XIV века Китай снова стоял на грани раздробления, и казалось, его ждет еще один долгий период сосуществования множества государств, как после краха Хань и Тан.
Неприятности нарастали пропорционально ошибкам и неудачам монгольского правления, а те постепенно становились все более очевидными. Начиная с 1340-х гг. более заметные, чем обычно, сельские беспорядки и общественные волнения приобрели дополнительную воинственность благодаря оживлению сект. Повсюду рассказывали о чудесах и призраках, проповедовали неизбежное пришествие нового века и всеобщего искупления, в кельях и тайных обществах члены сект вооружались и готовились к активным действиям. В общем котле идей варились самые разные ингредиенты: манихейские представления об очистительном превращении, традиционное буддийское ожидание Майтреи, или Будды грядущего, тибетские тантрические практики, якобы дающие мгновенное просветление, различные даосские дисциплины и предсказания, а также обычная реакция доверчивого населения на причуды погоды, эпидемии и необычные природные явления. Руководство восставшими взяло на себя Общество белого лотоса – его последователи носили красный головной убор, по которому их было легко узнать. Движение «красноголовых», или «красных повязок» (не путать с «краснобровыми» и «желтыми повязками» периода Поздней Хань), распространилось на юге и на севере, привлекая недовольных, помогая пострадавшим, обеспечивая прикрытие для откровенно уголовных дел и подогревая жажду нового общественного порядка, в котором подчеркнуто не было места монгольским правителям.
На эти крестьянские и милленаристские корни в 1350-х гг. были привиты новые побеги праведного негодования и личной выгоды. На севере обнаружился предполагаемый потомок Южной Сун, вокруг которого сплотились приверженцы старого порядка. В провинции Сычуань и на юге региональные военные правители объявили о своей независимости и приняли традиционные имена – Чу, У, Шу и даже Ся, Чжоу и Хань. Бедствия крестьян и массовый принудительный труд на строительстве каналов (в том числе на Хуанхэ в 1351–1352 гг.) спровоцировали восстания. В ответ на растущее беззаконие местные власти – провинциальные чиновники, помещики-землевладельцы и областные военачальники (часть из них монголы) – мобилизовали ополчения и, провозглашая верность правительству Юань, нередко действовали по своему усмотрению. Рассчитывать на поддержку имперских войск можно было только на севере, в обширной столичной провинции и ее окрестностях. Военные контингенты, дислоцированные в других местах, были откровенно слабыми, получали маленькое жалованье и могли откликнуться на заманчивое предложение.
В этом водовороте разобщенных местных движений в начале 1360-х гг. в области Янцзы появилось три или четыре кандидата, претендовавших на гораздо более широкое господство. Чжу Юаньчжан мало чем отличался от остальных. Нищий сирота из провинции Аньхой, чудом переживший голод, чуму и самое безрадостное детство и обучившийся основам грамоты в буддийском монастыре, он присоединился к «красным повязкам» в 1352 г. Собрав по пути группу последователей, в том числе несколько ученых, и солидное войско, он двинулся на юг, в 1355 г. пересек Янцзы, а в следующем году захватил Нанкин. Этот город, укрытый между рекой и лесистыми склонами горы Цзыцзиньшань, до конца жизни Чжу Юаньчжана оставался его главной крепостью и опорой. Позднее по его приказу город окружили новой 33-километровой стеной, остатки которой до сих пор являются самым впечатляющим городским укреплением в Китае. Через десять лет Нанкин стал столицей империи, а еще через тридцать лет – местом упокоения императора, похороненного в великой гробнице на горе Цзыцзиньшань. Сделав Нанкин столицей, основатель империи Мин Чжу Юаньчжан стал первым, кто правил Китаем из южного города.
От природы строгий командир и бесстрашный лидер, молодой Чжу Юаньчжан не обладал никакими другими качествами будущего императора. Он был уродлив, чудовищно необразован и полностью лишен поддержки семьи. Но он внимательно слушал и быстро учился. Умение складно изъясняться, а также знание истории, стратегии и управления он приобрел по пути; крутая кривая познания зеркально отражала его восхождение к власти и, подкрепленная примером основоположника империи Хань, придавала законную силу его претензиям. Лю Бан (ханьский Гао-цзу) вышел из рядов «черноволосых простолюдинов», чтобы стать императором всего Китая – это был благородный прецедент, и сравнения с основателем Хань поощрялись. Но если возвышение Лю Бана отмечало множество знаков небесной милости, Чжу Юаньчжан ничем подобным похвастаться не мог. Императоры в первом поколении были редки, и никто из них не имел в начале пути так мало, как Чжу Юаньчжан.
В 1363 г., после эпической четырехдневной битвы с соседним военным правителем ему удалось завоевать для себя новые земли. Под его победоносные знамена стекалось все больше армий и флотилий. Битва произошла на озере Поянху, одном из обширных водоемов бассейна Янцзы на севере Цзянси; если Чжу Юаньчжан действительно выставил «тысячу кораблей и сто тысяч человек», а его противник – еще больше солдат и еще больше кораблей, возможно, это была величайшая озерная битва в истории. После этого пали Хунань и Хубэй, затем Чжэцзян и Цзянсу. В 1366 г. Чжу Юаньчжан контролировал весь бассейн Янцзы ниже Трех ущелий и «стал очевидным наследником империи Юань»[637].
Прекрасно осознавая свое положение, Чжу перестал участвовать в активных военных действиях. Казалось, Небеса приняли его сторону, а его военачальники – давние соратники и бывшие противники, которым он позволил сохранить командование над собственными войсками, – были искренне к нему привязаны. Кроме того, армия, которую он отправил на север через Шаньдун и Хэнань в 1367 г., едва ли нуждалась в нем. В начале 1360-х гг. большая часть юаньских войск на севере оказалась в руках соперничающих военачальников, которые предпочитали сражаться между собой за почетное право защищать императора – им все еще был Тогон-Тэмур, или Шунь-ди, – вместо того чтобы на самом деле защищать императора. Как было сказано в заявлении Чжу Юаньчжана в 1367 г., Юань, которая изначально управлялась легитимной династией, «отринула обычаи добродетели», и «настало время, когда Небеса презрели ее и перестали помогать ее правлению»[638]. После этого в январе 1368 г. Чжу Юаньчжан формально объявил об основании собственной империи. Ее следовало называть Великая Мин (Мин означает «блистательная» или «лучезарная»). Через девять месяцев войска Мин вошли в Даду (Пекин), почти не встретив сопротивления. Шунь-ди бежал на север во Внутреннюю Монголию. Впервые за несколько сотен лет в Китае воцарился китайский император, и второй раз за всю историю он был выходцем из народа.
Чжу Юаньчжан переименовал великий город в Бэйпин – это не опечатка его теперешнего названия, а транскрипция двух иероглифов, обозначающих «Умиротворенный север», или «Северное умиротворение». Дальний юг также был умиротворен, Фуцзянь покорили с суши, Гуандун с моря, и Гуанси по реке. На северо-западе Шаньси, Шэньси и большая часть Ганьсу были в течение следующих двух лет очищены от юаньских лоялистов. Сычуань вернули в 1371 г., и только Юньнань еще держалась под руководством монгольского командующего. В 1381–1382 гг. Мин окончательно покорила и ее. Среди захваченных пленных был одиннадцатилетний мусульманин из образованной семьи по имени Ма Хэ; его кастрировали, перевезли в Бэйпин и отправили служить одному из сыновей первого императора Мин, дав новое имя – Чжэн Хэ. Со временем он стал ближайшим наперсником принца, принц в конце концов стал императором, а евнуху-мусульманину из Юньнани поручили командовать крупнейшими морскими экспедициями Китая.
После столетнего правления монголов была отвоевана вся территория, считавшаяся Китаем. Она вернулась под власть династии, коренное происхождение которой не подлежало сомнению, и впервые инициатива воссоединения пришла с юга, а не была навязана с севера. Достижения империи Мин (1368–1644) были настолько впечатляющими, что позднее националисты прославляли действия Чжу Юаньжана как триумфальное утверждение китайской самобытности после многих веков «чужой власти». Юг окончательно вышел на первый план, и империя обрела новый облик в соответствии с новыми демографическими и экономическими реалиями. Янцзы теперь занимала место Хуанхэ в качестве главной артерии страны, а Нанкин, самый северный город на реке, потеснил Даду (Бэйпин) в качестве центра власти. Расположенный в сердце преображенного и возрожденного Китая, Нанкин позднее служил духовным оплотом китайского национализма. В 1925 г. первый президент Китайской Республики доктор Сунь Ятсен был похоронен рядом с первым императором Мин на горе Цзыцзиньшань. Вскоре после этого генерал Цзян Цзеши (Чан Кайши) сделал город столицей республики.
Но в XIV веке триумф местной культуры и самобытности не был столь очевидным. Монгольская угроза отодвинулась, но отнюдь не была устранена. После побед на севере в 1370-х гг. армии Мин ударили в глубь Монголии, но не имели особенного успеха. В степи монгольская конница по-прежнему имела преимущество. Юань и ее приверженцы вскоре вернули себе территорию современной Внутренней Монголии и показали, что более чем способны нанести удар Северному Китаю. Монгольская угроза нависала над Мин еще два столетия и сошла на нет только с появлением еще более серьезной угрозы в лице чжурчжэней, обернувшихся маньчжурами.
В вопросах управления страной Мин, похоже, не собиралась учиться на ошибках монголов. Благочестиво объявив, что собирается восстановить институты и ритуалы Тан и Сун, на практике Чжу Юаньчжан, судя по всему, стремился воссоздать ту империю, которую только что сверг[639]. Организованное Хубилаем деление страны на провинции сохранилось с незначительными изменениями, в провинциях и в Нанкине «формальная структура правительственных учреждений… поначалу почти в точности имитировала принятую при Юань». То же относилось к армии. Чжу Юаньчжан хорошо помнил свое трудное детство и искренне стремился облегчить участь земледельца, ради этого снижая налоги и отдавая приоритет развитию сельского хозяйства, в том числе военных поселений. Но при всех благих намерениях новый император столкнулся в ходе демобилизации и переселения своих армий с теми же трудностями, что и правители Юань. Поэтому, как и Юань, «император превратил свою армию в отдельную профессиональную касту, создал класс управлявших ею потомственных офицеров [и] наделил военных более высоким статусом, чем гражданских чиновников». Эдвард Дрейер назвал их «новой ордой захватчиков, на этот раз китайской по происхождению». Военачальники стали дворянами с наследственными титулами и поместьями, а потомки императора обязаны были возглавлять эту обширную военную структуру и руководить ею[640].
Ярче всего перемены прослеживались в общей атмосфере правления и усиливающейся подозрительности императора. По сравнению с правителями Сун монгольские императоры империи Юань правили самодержавно, судили своевольно и, вопреки конфуцианской традиции, не собирались прислушиваться к протестам министров. Но по сравнению с ними Чжу Юаньчжан вел себя еще хуже. Придворных и министров избивали в его присутствии, иногда до смерти. Во время великой чистки 1380 г., в ходе которой погибло, по разным оценкам, от тридцати до сорока тысяч человек, не проходило и дня без массовых казней. Это был беспрецедентный в истории Китая разгул террора. Одержимый стремлением контролировать все до мелочей и подозрительно относившийся ко всякому, кто мог осмеять недостатки его происхождения и образования, император упразднил должность канцлера и лично руководил правительством. Экзаменационная система была восстановлена, но только для того, чтобы набрать больше чиновников, а не для того, чтобы вернуть им влияние[641]. В 1390-х гг. объектом подозрений императора стала созданная им самим военная иерархия. В 1393 г. одно слово жалобы, высказанное давно служившим ему генералом, привело к его немедленной казни, а затем его вероятных сторонников: приблизительно четырех хоу, одного бо, одного министра, десятка других дворян, шестнадцати главных комиссаров и точно не установленного числа младших чиновников, а также всех их ближних и дальних родственников – в общей сложности более пятнадцати тысяч человек.
Когда в 1398 г. император скончался, в империи вздохнули с облегчением. Восшествие на трон его старшего внука (сына недавно умершего официального наследника), казалось, знаменовало возвращение к китайским нормам престолонаследия и предвещало эпоху гражданского правления. Но в действительности империя почти сразу погрузилась в кровавую гражданскую войну (1399–1402). К ее концу молодой император исчез, его гражданская политика была свернута, а власть захватил его воинственный дядя, Янь-ван. В ретроспективе все это весьма напоминало борьбу, которая обычно сопровождала смену правителей монгольской династии. Словно для того, чтобы подтвердить эту мысль, войска нового императора выступили с севера, собираясь покорить юг и захватить южную столицу так же, как это сделал Хубилай.
Нанкин так и не смог полностью восстановиться после этого удара. Императорский дворец сгорел во время сражения, и новый император проводил в разрушенном городе мало времени. Он предпочитал Бэйпин, который сразу же переименовал в Бэйцзин (Пекин) – «Северную столицу», и который в 1424 г. назначил главной столицей Мин. Нанкин приобрел другую славу. В 1403 г. новый император объявил о намерении отправить флот в «страны Западного океана». Крупнейшие корабли этого флота и всего тогдашнего мира были построены на реке Циньхуайхэ в месте ее соединения с Янцзы около Нанкина. За ними последовали другие, и через три десятка лет Нанкин превратился в судостроительную столицу самой влиятельной морской державы в мире. В 1405 г. из Китая отплыла первая армада под командованием адмирала Чжэн Хэ – империя Мин была готова не только повторить зарубежные приключения Хубилая, но и сенсационно их превзойти.