В историографической традиции 1279 год отмечает начало монгольского правления в Китае, однако в действительности он означает конец монгольских достижений. История империи Юань – история затянувшегося упадка, и поскольку Хубилай оставался на троне еще пятнадцать лет – дольше, чем любой из его девяти преемников, кроме последнего, основная ответственность за это лежит на нем. Ему не удалось навести порядок в хаотичной системе престолонаследия, которая выдвигала императоров одного за другим. Предпринятые Хубилаем административные меры не способствовали централизации власти, а, напротив, еще больше распылили ее. Его попытки улучшить сельскохозяйственное производство не смогли обеспечить устойчивый приток доходов в казну или остановить вымирание населения, численность которого неуклонно снижалась в результате чумы, голода и непрекращавшихся войн. А его зарубежные походы приносили мало добычи и нередко оказывались катастрофическими. Возможно, все эти неудачи можно объяснить преклонным возрастом и ухудшением здоровья Хубилая. В 1281 г., когда умерла его супруга-императрица, до этого много помогавшая Хубилаю мудрыми советами, ему было шестьдесят шесть лет, и он уже проявлял склонность к излишествам[623]. Ко времени своей смерти в возрасте почти восьмидесяти лет в 1294 г. он мучился подагрой, нередко напивался до отупения и страдал почти гротескным ожирением. Вытекающее из этого пренебрежение к делам вкупе с причудливыми навязчивыми идеями никак не способствовали эффективному правлению.

Вместе с тем данные недостатки, возможно, были прямым следствием монгольского происхождения Хубилая. Неформальные процедуры правопреемства были так же типичны для степных земель, как любовь императора к жирному мясу и кислому кобыльему молоку. Первенство в монгольских кланах всегда зависело от одобрения равных, а не от первородства, старшинства или предыдущих титулов. Претендент на трон должен был продемонстрировать свою способность править государством, завоевав уважение соперников. Для этого следовало одержать над ними верх либо привлечь их на свою сторону подарками и узами подчинения. Хубилай назначил преемником одного из своих сыновей и готовил его к управлению государством. Но когда в 1285 г. этот сын умер, оставив после себя трех собственных сыновей, Хубилай отказался от прежнего плана, и престол снова оказался открытым для многих желающих. Завоевав поддержку монгольской знати, на престол взошел третий внук Хубилая, но вскоре после него трон заняли потомки двух других внуков. Количество юаньских принцев быстро росло, что неизбежно означало опасные и часто кровавые периоды смены правителей, краткие сроки правления и беспорядочные колебания политического курса, во время которых монгольские военачальники и китайские бюрократы нередко оказывались по разные стороны баррикад. Единственным исключением в этой пунктирной родословной стал Тогон-Тэмур, или Шунь-ди, который правил с 1333 до 1368 г. Возможно, не имевший законного права на трон и впоследствии раскритикованный как типичный «плохой последний император», он выглядел довольно жалко на фоне распадающейся империи. Однако он не был чудовищем, и, если бы воспользовался в юности советами лучших министров, может быть, сумел бы изменить ситуацию.

Многие проблемы, с которыми столкнулся Шунь-ди, проистекали из другой особенности степного правления, которую Хубилай неосмотрительно ввел в Китае. В административных и военных целях он поделил страну на дюжину крупных провинций; раздробленные и с неустойчивыми границами, они тем не менее по-прежнему служат основой современной административной структуры Китая. Но вместо того, чтобы интегрировать эти провинции в центральную администрацию и подчинить их центральным учреждениям, он создал во всех копию центральной администрации. В каждой провинции была своя канцелярия, гражданские и военные ведомства, а деятельность центрального правительства в основном ограничивалась столичным округом Чжуншушэн, состоявшим из провинции Хэбэй и соседних районов Шаньси, Хэнани и Ляонина. Таким образом, «участие императорской администрации в управлении империей было в лучшем случае эпизодическим или ограничивалось строго определенными видами деятельности». При этом провинциальные канцелярии «были не органами местного самоуправления, как во времена Сун, а полноправным правительством внешних территорий, отдельных вассальных государств, окружающих государство-ядро – столичный домен императора»[624]. Фактически не успел Китай воссоединиться, как его снова поделили и превратили в подобие конгломерата взаимозависимых провинций[625], каждая из которых обладала значительным потенциалом автономии.

Разумные меры предосторожности позволили бы сильному центральному правительству избежать этой опасности. Император сохранил за собой право назначать должностных лиц, параллельное инспекционное ведомство внимательно следило за осуществлением управления на местах и докладывало о происходящем непосредственно в центр, а самая быстрая в тогдашнем мире почтовая служба (согласно источникам, способная преодолеть 350 километров в день) помогала поддерживать связь между двором и провинциями. Но при ослабленной администрации, когда высшие должности и феодальные владения распределяли в качестве награды и позволяли передавать по наследству, а местные беспорядки требовали быстрой реакции, провинциальные власти без всяких колебаний действовали на свое усмотрение[626].

Вместе с тем столичная область, в которой находились два главных города империи (Даду и Шанду), служившая проводником между Китаем и монгольскими землями и не имевшая собственных сельскохозяйственных излишков, требовала особого внимания. Именно здесь были сосредоточены попытки Юань увеличить сельскохозяйственное производство, и, возможно, они даже имели некоторый успех. Но регион по-прежнему сильно зависел от поставок риса с юга через систему каналов, значительно пострадавшую от наводнений на Хуанхэ. Во время погони за последними императорами Сун Хубилай успел убедиться в практической пользе морских путей и согласился использовать морской транспорт для доставки в столицу всего необходимого. На службу были приняты два знаменитых пирата, имевшие множество кораблей и хорошо ориентировавшиеся в предательских течениях вокруг полуострова Шаньдун. Первые плавания прошли успешно, но после того как шторм уничтожил один конвой, двор снова обратился к внутренним водным путям.

Была разработана схема продления Великого канала. Предполагалось, что новая секция соединит Хуанхэ с другой рекой, впадавшей в море недалеко от Даду[627]. «Около трех миллионов рабочих бросили на стройку, в которую правительство вложило огромные средства»[628]. Канал был готов в 1289 г., но так же, как участки, построенные при Суй, он нуждался в дорогостоящем обслуживании. При этом пираты по-прежнему не сидели без дела. Морские перевозки продолжались, и, периодически требуя от двора выкуп, пираты приобрели целое состояние. Они неоднократно мешали попыткам правительства установить контроль над побережьем и сохраняли немалое влияние до 1350-х гг., когда охотно присоединились к всеобщему восстанию, которое закончилось свержением власти Юань.

Морской маршрут не утратил актуальности в основном из-за того, что Великий канал далеко не всегда был пригоден к использованию. В 1340-х гг. Хуанхэ снова пришла в движение. Вернувшись на юг в 1290-х гг., теперь она снова отклонилась к северу, затопила часть Великого канала и излилась в залив Бохайвань. Чтобы исправить положение, был разработан «один из величайших гидротехнических проектов, осуществленных в Китае в Средние века» – двести тысяч местных рабочих согнали рыть новый канал на юг. Завершенный в конце 1351 г., этот проект оказался успешным – чего никак нельзя сказать о методах принуждения, сопровождавших его воплощение в жизнь. Сооружение канала ознаменовалось спонтанными мятежами, а в середине 1351 г. «первые бои восстания, которое вскоре охватило почти весь Китай», привели к захвату Инчжоу в провинции Аньхой[629].

Беспорядки быстро распространились по разным участкам Великого канала, вышли далеко за пределы бассейна Хуанхэ и, значительно осложненные многочисленными другими восстаниями, угрожали сокрушить династию. Теперь движению по каналу мешали не наводнения и заиливание дна – его блокировали повстанцы. В стремлении одновременно переиграть захвативших каналы «разбойников» и морских «пиратов» была предпринята оригинальная попытка завести рисовые плантации на севере. Две тысячи крестьян-рисоводов с юга были доставлены в окрестности Даду (Пекина) для обучения местного населения, а стоимость приобретения и террасирования земли, по некоторым данным, превысила стоимость укрощения Хуанхэ. Но этот план, хотя и продиктованный самыми благими намерениями, видимо, не принес ожидаемых результатов и был вынужденно свернут, когда в 1354 г. локальное неповиновение разгорелось в полномасштабную войну.

Не менее бедственными для экономики и тем более для международной репутации монголов были зарубежные походы Хубилая. Не зная иной меры успеха, кроме бесконечных завоеваний, которыми славились его монгольские предшественники, между 1274 и 1294 гг. Хубилай вел почти непрерывную серию морских и сухопутных нападений на своих соседей. Некоторые его подвиги можно назвать в лучшем случае нелепыми, почти все они закончились неудачно, и только продолжительную борьбу с монгольскими соперниками в Монголии и ее окрестностях следует признать действительно необходимой. Хубилай несколько раз вторгался в Бирму. Марко Поло описывает состоявшуюся в 1279 г. эпическую встречу с войском, восседавшим на слонах; восемь лет спустя бирманская столица Паган была захвачена, а его правитель свергнут. В 1301–1303 гг. монголы предприняли еще несколько неудачных военных экспедиций в поддержку юаньского претендента на местный трон. Такая же история произошла с Аннамом и государством Чампа на территории современного Вьетнама. С моря, а затем с суши Аннам был покорен в 1281 г., нападение на королевство чамов произошло в 1285 г. Но монгольские войска, хотя и состоявшие в основном из китайцев, плохо переносили жару и гораздо хуже чамов воевали в джунглях. В конце концов они отступили, получив не более чем символическое признание сюзеренитета Юань.

Одновременно монголы начали требовать подчинения от кхмерского королевства Ангкор и растущего яванского королевства Сингасари (позднее Маджапахит). И то и другое отказались принять монгольских посланников. Ангкор избежал вторжения только благодаря ожесточенному сопротивлению своего соседа, государства чамов, но в 1292 г. Хубилай превзошел самого себя, отправив на Восточную Яву армаду из тысячи кораблей и двадцати тысяч солдат. К тому времени китайцы успели так хорошо изучить южные моря, что без затруднений достигли места назначения в Кедири на северном побережье острова. Выступив на стороне недавно свергнутой династии Сингасари в обмен на клятву вассальной верности, монгольские войска победили действующего узурпатора, но в час победы были сами предательски атакованы своим вероломным союзником. Потери составили три тысячи человек, монгольский командующий едва успел добраться до кораблей, и после долгих совещаний флот отплыл обратно в Китай[630].

К этому времени стала вырисовываться закономерность, похожая на ту, что преследовала Чингисхана и его непосредственных преемников во Внутренней Азии. Монголы обычно делали первый шаг в отношениях, отправляя послов, чтобы потребовать подчинения в виде дани и личной явки к императорскому двору того царя, которого избрали мишенью для своих притязаний. Этот царь, возможно, полагая, что это просто еще одна формальность, типичная для традиционной китайской дипломатии, отвечал уклончиво. Монголы во второй раз отправляли послов, которые вели себя настойчиво и оскорбительно, чем, как правило, провоцировали принимающую сторону на карательные меры (бирманцы обезглавили монгольских послов, яванцы опозорили главу монгольской дипломатической миссии). И, поскольку владыка вселенной никак не мог смириться с подобными оскорблениями, вслед за этим начиналась война.

Подготовка к двум самым знаменитым походам Хубилая – оба были направлены на Японию и оба закончились катастрофой – разворачивалась по тому же сценарию. Помимо периодических нападений японских «пиратов» на корейские суда, единственное оправдание вторжения в Японию заключалось в агрессивной дипломатии, которая ему предшествовала. Первое войско монголов отплыло из не особо обрадованной этим поворотом дел Кореи в 1274 г. и достигло побережья Кюсю. Оно было слишком мало для поставленной задачи, и, вероятно, его в любом случае уничтожили бы. Но до этого не дошло – разыгравшаяся буря заставила монголов спешно отступить к своим кораблям, при этом погибло тринадцать тысяч солдат, а основная часть флота затонула. В 1275 и 1279 гг. дипломатические миссии, отправленные к японскому императору (Хубилай настойчиво называл его «царем маленькой страны»), получили тот прием, которого заслуживали, – послов казнили.

Ответом на это стало второе вторжение в 1281 г. На этот раз Хубилай не стал недооценивать врага и отправил два флота, один из Кореи, другой из Чжэцзяна, общей численностью около ста сорока тысяч человек. Японцы уже подготовились. На побережье Кюсю была построена стена, которая не позволила войскам, идущим из Южного Китая, объединиться с войсками из Кореи. Но, как и в 1274 г., решающую роль сыграло вмешательство стихии. Еще один шторм, на этот раз тайфун, обрушился на Кюсю. Монголы опять бежали к кораблям, в китайско-монгольских рядах снова поднялась паника. «Треть сорокатысячной северной армии была потеряна, – пишет современный биограф Хубилая, – и более половины стотысячной южной армии также погибло в попытке спастись». Это, безусловно, «разрушило ореол непобедимости монголов», а с точки зрения человеческих и материальных потерь это было, вероятно, самое дорогостоящее поражение в монгольской истории[631]. Стремясь подкрепить престиж своего правления чередой легких побед, Хубилай лишь дискредитировал его, оставив в наследство преемникам потускневшую воинскую славу и хроническую неплатежеспособность.

Очевидно, репутация Хубилая как правителя, который отказался от степных традиций в пользу китайских обычаев и бюрократического правления, требует пересмотра. Несмотря на сделанные уступки: он построил столицу в традиционном китайском стиле, проявлял благосклонность к конфуцианским ученым и присутствовал при исполнении обрядов (хотя сам в них почти не участвовал), – он так и не научился читать и писать по-китайски, и его немногочисленные преемники тоже. Необходимость постоянно переводить официальные документы с китайского на монгольский и обратно обеспечивала работой армию чиновников, но неизбежно отдаляла императоров Юань от мелких рутинных подробностей правления.

Вместе с тем привлечение к делам китайских советников и чиновников не подразумевало никакой особой благосклонности императора. Население было организовано в четырехуровневую иерархию, которая обеспечивала монголам и другим некитайцам господство в отношении должностей и привилегий. Первыми в иерархии шли урожденные монголы, затем «люди с цветными глазами» (в основном уйгуры, мусульмане из Центральной Азии и чудаки, такие как семья Поло, цвет глаз которых, вероятно, отличался от карего[632]), следующими не имевшие никаких привилегий ханьцы (северные китайцы, а также кидани, чжурчжэни и корейцы) и, наконец, «южные люди» (бывшие подданные Сун). Были изданы указы, запрещавшие монголам носить китайскую одежду и жениться на китайских девушках (хотя эти запреты соблюдались не слишком строго), а китайцам запрещающие носить монгольское платье или изучать монгольский язык. Когда в 1313–1315 гг. любитель наук император Аюрбарибада, или Жэнь-цзун (пр. 1311–1320), вернул экзаменационную систему, она была значительно упрощена, чтобы дать больше шансов менее образованным монголам и их сторонникам с «цветными глазами». Литературное сочинение вообще исключили из списка экзаменов, основным учебным материалом стало неоконфуцианское «Четверокнижие» Чжу Си. Степени присуждали в соответствии с установленными этническими квотами, и чтобы ханьские ученые все-таки не затмевали неханьских конкурентов, последних поощряли более простыми заданиями и более низким проходным баллом[633].

Учитывая, что официальные должности обычно раздавали на основе наследственных привилегий и рекомендаций, а не ученых достижений, эта система оценок, вероятно, почти не отражалась на составе бюрократии. Но она отражала социальные и политические реалии в правление Юань. Монголы, уйгуры, тибетские ламы, христиане-несториане и мусульмане из Центральной Азии пользовались при дворе, в правительстве и в войсках влиянием, отнюдь не пропорциональным их численности. К религиозному и этническому разнообразию не просто относились терпимо, но и положительно поощряли его в противовес китайскому численному и образовательному превосходству.

Постоянно занятый поисками образованных и умелых иностранцев, в 1260-х гг. Хубилай попросил венецианских торговцев Маттео и Никколо Поло в следующий раз привезти в Китай «сотню христианских ученых людей»[634]. Вместо этого они привезли молодого Марко. Впрочем, католики и восточные христиане уже пользовались монгольским гостеприимством. В 1307 г. Джованни Монтекорвино, долгое время проживший в Даду, был назначен первым архиепископом города, а последний католический епископ Зайтона (крупный порт Цюаньчжоу в Фуцзяни) погиб в 1362 г. вместе с другими жителями города во время нападения антиюаньских сил[635].

Гораздо более заметное положение занимали мусульмане, в основном из Центральной Азии. Под покровительством монголов в большинстве городов появились сплоченные мусульманские общины, а в некоторых отдаленных районах образовались постоянные колонии. Как торговцы и ростовщики, затем как сборщики налогов, монопольные подрядчики и финансовые администраторы мусульмане были тесно связаны с экономикой. Возможно, они были полезны императорам Юань в качестве громоотвода, когда китайское население возмущалось новыми налогами и инфляцией, вызванной необдуманным выпуском огромного количества бумажных денег. По словам Марко Поло, они были не слишком популярны и иногда подвергались гонениям. Единственной провинцией, которой фактически управлял мусульманин, была Юньнань. Ею по очереди руководили несколько губернаторов родом из одной и той же бухарской семьи, и хотя при них ислам не проповедовали открыто, многие коренные жители обратились в эту веру, и в Юньнани нашли пристанище несколько волн мусульманских колонистов. Из потомков правящего клана этой отсталой и в основном неханьской провинции, отодвинутой от моря дальше, чем любой другой регион империи, вышел величайший флотоводец в истории Китая.