Редко истории приходилось наблюдать за столкновением столь непохожих противников. Сун, обладавшая крупной армией, но непримечательной военной историей, почти триста лет то отступала, то возвращалась; монголы, уступавшие численностью и порой получавшие решительный отпор, тем не менее наступали уже пятьдесят лет, никогда не проигрывали войн и успели завоевать большую часть известного мира. Их нашествие, более внезапное, чем натиск арабов, более масштабное, чем походы Александра Македонского, и доставившее намного больше бедствий и страданий, не имело подобия ни в прошлом, ни в будущем. Христианские и мусульманские источники согласно утверждают, что там, где прошли монголы, оставались лишь белые кости и обугленные бревна. Тех, кто оказывал сопротивление, уничтожали настолько обстоятельно, насколько позволяла сила оружия. Процесс урбанизации в Азии прервался, хрупкие сельскохозяйственные системы так и не смогли восстановиться, численность населения резко сократилась[592]. Как чума, которую, по некоторым данным, монголы случайно занесли в Европу, они появились из ниоткуда и внезапно оказались везде.

Все началось в северо-восточной части Монголии в 1206 г., когда находчивый и смелый Тэмуджин, отпрыск младшей ветви немногочисленного и не слишком могущественного народа мэн[593], проживавшего в этом регионе, объединил мэн и, одолев более грозных соседей, был провозглашен «Чингисханом» («Океанским Каганом», то есть «Владыкой Вселенной»[594]). Ветер развернул огромное белое знамя[595] над людьми, собравшимися у истоков реки Онон, где проходила эта церемония. Там же были намечены основы военной и административной организации и разработаны планы следующих побед. Единство народов монгольской степи и власть их нового правителя зависели от сохранения успеха. Вознаградить за верность и привлечь новых сторонников могли только новые набеги, новые доказательства непобедимости и распределение новой добычи: домашнего скота, золота, мехов, тканей, продуктов питания, ремесленников, прекрасных женщин и пригодных для обращения в рабство детей.

Слово «мэн», или «мэн-у» – всего лишь китайская транскрипция самоназвания монголов, однако в действительности состав сторонников Чингисхана был далеко не однородным. Тюркоязычных соседей, часть которых исповедовала несторианское христианство, среди них было больше, чем собственно монголов[596]. Кроме того, были татары, еще один монгольский народ[597], чье название китайские и европейские авторы нередко предпочитали слову «монголы», так же как сами монголы предпочитали называть весь сунский Китай словом «Цзинь» (или «Чин»). На раннем этапе к монголам примкнули многочисленные уйгуры из северных городов-государств Синьцзяна[598]. Они играли основную роль в монгольской администрации. Их письменность была приспособлена для монгольского языка, а их конфессиональная одиссея – через буддизм к манихейству и исламу – придала монгольскому двору оттенок экуменического разнообразия[599]. В большинстве государств тогдашней Евразии исповедание не той веры считали более весомым поводом для объявления войны, чем обладание огромными богатствами или соблазнительными женщинами, однако монголы думали иначе. Их требования, даже самые заоблачные, редко распространялись на что-либо, кроме того, что можно было увезти с собой или заставить служить себе: свобода вероисповедания была официально гарантирована тем, кому удалось выжить, чтобы ею воспользоваться.

Первым среди процветающих южных соседей тяжесть монгольской власти ощутило на себе тангутское Ся, или «Великое государство Белого и Высокого». Монгольские армии вышли из пустыни Гоби в 1209 г. и осадили столицу тангутской империи у верховьев реки Хуанхэ в Нинся. Это было первое монгольское нападение на укрепленный город с оседлым населением, и оно шло не слишком успешно. Монголы попытались одолеть защитников города, разрушив их ирригационную систему. Вода затопила оборонительные укрепления Ся, но нанесла немалый урон и собственным позициям монголов. Монголы отступили, мокрые, непобежденные, однако и не совсем победоносные. Они добились подчинения Ся и вытребовали тангутскую невесту для Чингисхана, но оставили государство в неприкосновенности. Это оказалось ошибкой.

Кампания против Ся послужила репетицией и стратегической прелюдией к выполнению более благодарной задачи – набега на северные территории чжурчжэньской Цзинь. Набеги начались в 1211 г. и увенчались захватом столицы Цзинь (позднее Пекина) в 1215 г. и присоединением большей части Маньчжурии, где остатки киданей принесли клятву верности монголам. Затем Чингисхан повернул на запад. Подчинение кара-китаев (или Западной Ляо) на территории Туркестана в 1218 г. прошло довольно легко[600], в отличие от попытки одолеть более могущественного соседа – мусульманскую империю Хорезм (приблизительно на территории Узбекистана[601]). Шах Хорезма укрылся на острове в Каспийском море, где умер в 1221 г., но его сын спасся бегством и долго водил монголов за собой через всю территорию современного северного Ирана, Афганистана, Пакистана и снова назад. Эта кровавая кампания закончилась в 1223 г. падением Хорезма и распадом его армии. Многие отступили в Индию, где пополнили ряды мусульманских конкистадоров Делийского султаната, других отнесло в Сирию, где они обрели для себя «небольшую нишу в истории, став тем мусульманским войском, которое (более или менее случайно) окончательно изгнало крестоносцев из Иерусалима в 1244 г.»[602].

Вылазки монголов в 1220-х гг. в Азербайджан, Грузию и Россию предвосхитили великое наступление на Европу в 1241 г. Между тем Чингисхан закончил свои зарубежные походы там же, где начал, снова напав на тангутское Ся. От края до края «Великое государство Белого и Высокого» почернело от дыма пожаров и было растоптано копытами монгольских коней еще до того, как его столица снова подверглась осаде. Но оно еще держалось, когда в 1227 г. Чингисхан умер, по-видимому, от осложнений, вызванных падением с лошади. (По словам францисканского миссионера Уильяма Рубрука, который по поручению Людовика IX Французского прибыл в монгольскую столицу в 1253 г., монголы вообще довольно часто падали с лошадей; для людей, которые жили и нередко спали в седле, это было своего рода издержкой профессии). Спустя несколько дней Ся сдалось, и тело хана забрали, чтобы похоронить на вершине горы в Восточной Монголии. Что касается «Великого государства Белого и Высокого», через несколько десятилетий оно тоже исчезло в песках истории[603].

Тангуты навлекли на себя все эти неприятности, не сумев поддержать продолжающиеся монгольские операции против Цзинь, а затем подписав с ними невыгодный односторонний мирный договор. С 1216 по 1223 г., когда главные монгольские силы подчиняли Хорезм на западе[604], один из полководцев Чингисхана носился вверх и вниз по реке Хуанхэ от Шаньдуна до Шэньси во главе армии, состоявшей в основном из киданей и других бывших подданных Цзинь, в том числе множества китайцев. За это время был накоплен опыт ведения осады и добыто сложное вооружение; но отсутствие тангутской помощи, а затем их дезертирство ограничили территориальные приобретения монголов.

Как только вопрос преемственности разрешили, сделав великим ханом третьего сына Чингисхана Угэдэя (а его других сыновей подчиненными ханами других областей Евразии), возобновились наступательные операции в Китае. В 1230 г. сам Угэдэй возглавил военный поход в провинцию Сычуань, извечный стратегический ключ к общекитайскому господству. Затем, в 1233–1234 гг., с оживленной поддержкой Южной Сун он завоевал последние оплоты Цзинь в Хэнани. Весь Северный Китай до реки Хуайхэ теперь находился в руках монголов и монгольских военачальников. Китаизировнный киданьский чиновник, к которому благоволил Угэдэй, выразил протест против неизбирательного разграбления и, предположительно, убедил своего хозяина, что уничтожить население Китая, чтобы превратить страну в пастбище, будет не так выгодно, как пощадить население, чтобы обложить его налогами и наслаждаться плодами его трудов. Он заложил основы администрации, восстановил систему экзаменов (хотя практически ни один успешный кандидат не получил должности) и довольно скоро положил конец эксцессам военного правления. Но с кончиной Угэдэя в конце 1241 г. первая монгольская попытка править по китайскому образцу закончилась. Проведение экзаменов прекратилось, право сбора налогов распределили в тесном кругу центральноазиатских купцов и ростовщиков, присоединившихся к монгольской верхушке. Их вымогательские требования и жестокие методы принуждения опустошили сельскую местность. Жители Северного Китая, которых хотели физически уничтожить, чтобы освободить место для травы[605], теперь испытали на себе всю тяжесть самой гибельной разновидности колониального угнетения. «Трудно представить себе более разрушительную и эксплуататорскую экономическую систему», – говорит один из авторов «Кембриджской истории Китая»[606].

Кризисы престолонаследия, возникшие в 1240-х гг., вызвали затишье в монгольских боевых действиях в Китае. Но затишье кончилось, когда в 1251 г. великим ханом стал Мункэ, внук Чингисхана. Как и Угэдэй, Мункэ распределил управление обширной монгольской империей среди своих родственников. Его кузен возглавил Кыпчакское ханство на Руси[607], иначе Золотую Орду (слово «орда» происходит от монгольского ордос или орду, что означает «лагерь» – как урду, «язык лагеря», на котором говорили монголы, или Моголы, которые однажды обратили свой взор к Индии[608]). Брат Мункэ Хулагу был отправлен в Иран, где основал Персидский ильханат, захватил Багдад и уничтожил халифат Аббасидов. Еще один брат Хубилай возглавил военные операции в Китае.

Хубилай возобновил начатое Угэдэем наступление в провинции Сычуань и двигался на юг через крутые ущелья в пока еще малоизвестную Юньнань. Там в 1253 г. он победил гордое королевство Дали, которое пришло на смену в Наньчжао в X веке. «Таким образом, именно монголы впервые сделали Юньнань управляемой напрямую провинцией Китая»[609]. В ходе этих операций был установлен контакт с Тибетом или, скорее, с господствующими там ламами[610]. После этого монголы и тибетцы поддерживали достаточно близкие отношения, природа которых, впрочем, неясна и противоречива. Китайские источники говорят о традиционном подчинении и внедрении имперских военных и административных механизмов, которые спровоцировали волну возмущения тибетских «разбойников», потребовавшую нескольких карательных вторжений. Тибетские источники почти ничего не говорят о политических отношениях, но подчеркивают влияние тибетского буддизма на монгольский двор. Так или иначе, неясно, с каким из нескольких народов Тибета был установлен контакт и какая часть Тибета была в него вовлечена. Тщательно изучив вопрос, Герберт Франке пришел к выводу, что монголам так и не удалось достичь центрального Тибета и что «большая часть Тибета оставалась вне прямого контроля китайско-монгольской бюрократии и даже приграничные области на протяжении всего правления [монгольской] династии Юань оставались неуправляемыми проблемными зонами»[611].

Поскольку до сих пор Хубилай считался наименее воинственным из монгольских принцев, его успех в Юньнани вызвал некоторое удивление, хотя его желание пощадить жизни и вернуть трон царю Дали выглядело как повторение ошибки Чингисхана в отношении Ся. Из Юньнани экспедиционные силы спустились по реке Хонгха во Вьетнам, где династия Чан с испугу официально признала монгольский сюзеренитет. Таким образом, со стороны суши Южная Сун оказалась полностью окружена. Оставалось только исключить морскую поддержку от корейского государства. Эта цель была достигнута после многочисленных кровавых вторжений, когда корейцы сдались в 1259 г.

Между тем Мункэ лично прибыл на юг, чтобы нанести Южной Сун последний удар. Согласно освященной временем традиции была запланирована атака по нескольким направлениям, с основным натиском из Сычуани на западе. Мункэ выдвинулся туда в 1258 г., Хубилай спустился к Янцзы через Хубэй в 1259 г., а в том же году другой монгольский зуб пронзил Аньхой. Южная Сун оказала неожиданно стойкое сопротивление, но оно уже слабело, когда еще один кризис престолонаследия среди монголов принес внезапную отсрочку неизбежного. В 1259 г. (неясно, от дизентерии или от прямого попадания сунского метательного снаряда) умер Мункэ. Военные действия немедленно остановились. Хубилай, который собирался пересечь Янцзы и прийти в Учан, сделал это, но затем неохотно направился на север, чтобы оспорить престол. До того как он прибыл на место, один из его братьев восстал против него, после чего Хубилай объявил себя великим ханом. Началась сложная война, происходившая в основном в Монголии между соперничавшими монгольскими принцами (1260–1264).

Война фактически положила конец единству монголов. Хубилай стал великим ханом и непосредственно контролировал свою родную Монголию, Северный Китай, Маньчжурию и Корею, а также обладал номинальной властью над всей империей как преемник Чингисхана. Но его ханство было лишь одним из четырех: огромные евразийские державы теперь больше походили на братские государства, чем на слагаемые одной империи. Так называемый Монгольский мир, pax Mongolica, был обманчивым. Путешественники, обладавшие ценными сведениями, товарами для продажи или востребованными профессиональными навыками, свободно проходили через монгольские земли. Это была лебединая песнь Шелкового пути, где восток и запад плодотворно обменивались технологиями, идеями и предметами роскоши. Но семейные связи между ханствами больше не подкрепляла общая цель, а глобальные претензии великого хана не сплачивали его родичей, а вызывали разногласия. Таким образом, Хубилай и его преемники в Китае, единственная небесная династия, действительно владевшая территорией, которую можно было справедливо назвать близкой ко всей «Поднебесной», управляли ею только в теории.

Хубилай-хан, которому было около пятидесяти лет, когда в 1264 г. он победил в монгольской войне за престолонаследие, традиционно изображается китайскими историками как пример «варварского» правителя, которому пошло на пользу знакомство с китайской культурой. Он уже расположил свою столицу к югу от степи на бывшей территории Цзинь в месте под названием Шанду, примерно в трехстах километрах к северо-западу от Пекина, близ границы провинции Хэбэй и Внутренней Монголии. Марко Поло посвятил немало лирических строк дворцу и охотничьему парку в Шанду, Сэмюэл Тейлор Кольридж окружил это место причудливым экзотическим ореолом, не в последнюю очередь потому, что вместо Шанду писал «Ксанаду»[612]. В Юньнани, а затем в Монголии успех Хубилая во многом был обусловлен людскими ресурсами, доходами и советами, полученными от китайских подданных. Его соотечественники-монголы презирали такое потворство покоренному народу, осуждали склонность Хубилая к оседлому образу жизни и высмеивали его за то, что он предпочитал китайские формы суверенитета воинственной харизме степного владычества. Действительно, борьба монгольских принцев за престол была конфликтом не только между личностями, но и между противоположными стилями правления. Неизвестно, искренне и добровольно Хубилай перенял китайские обычаи[613], или это был хитрый политический ход. Так или иначе, китайская часть его новой империи, по-видимому, увлекала его намного сильнее, чем монгольское наследие.

Традиционно его императорское правление датируется 1279–1294 гг., что продлевает до максимума исключительные претензии Сун на Небесный мандат и сокращает время пребывания монголов у власти. На самом деле Хубилай проявлял активность в Китае с начала 1250-х гг. и завладел всеми землями, кроме юга, уже в 1260 г. В тот же год он принял китайский девиз правления[614] и календарь, что свидетельствовало о намерении провозгласить себя императором. В 1264 г., победив монгольских соперников и став великим ханом, он переместил столицу еще дальше на юг в глубь Китая. Шанду остался летней столицей, но бо́льшую часть года двор и правительство теперь проводили в бывшей столице киданьской Ляо и чжурчжэньской Цзинь в центре провинции Хэбэй. Этот город был переименован в Даду («Великая столица»), а затем при империи Мин вошел в состав города, известного как Пекин; его строительство началось в 1266–1267 гг. и заняло восемь лет. План города был до мелочей выдержан в китайских традициях. Разработанный на основе идеализированного города, описанного в библии ультратрадиционализма, «Чжоу ли» («Установления Чжоу»), он наглядно показывал, что Хубилай с полной ответственностью принял Небесный мандат. За высокими прямоугольными стенами с высокими воротами, ориентированными строго по компасу, раскинулась сеть широких проспектов Даду, в окруженном еще одной стеной внутреннем городе стоял обращенный к югу дворец. Хотя город был построен по заказу монгольского императора мусульманским архитектором[615], его остатки представляют собой самый ранний сохранившийся пример типично китайской имперской столицы. Как император Хубилай был первым, кто правил всем Китаем из будущего Пекина, и как великий хан он был первым, кто руководил монгольской Евразией из Китая.

В 1272 г., хотя Южная Сун еще правила на юге, Хубилай заявил, что принимает Небесный мандат. В официальном объявлении говорилось, что его династия будет известна под необычным названием Да Юань – Великая изначальная. Историки должны быть вечно ему благодарны. Докучливый и путаный обычай снова и снова использовать старые государственные имена наконец был нарушен. Как с гордостью объяснил Хубилай, название «Юань» происходило не от государства, откуда он был родом, как в случае с Цинь и Хань, и не от удельного княжества, как в случае с Суй и Тан. «Все они [эти династии] пали жертвой укоренившихся привычек простых людей… [и] хотели не упустить свою выгоду и сохранить власть», – заявил он[616]. Несомненно, они были обречены. Хубилай, преемник «мудрейшего» Чингисхана и ныне правитель самой обширной империи, на которую когда-либо взирали Небеса, был выше подобных местечковых интересов. Прислушавшись к мудрым советам, он решил заимствовать название своей империи из «Книги перемен» (И цзин), возможно, самого уважаемого из всех древних классических текстов. Это не укладывалось в рамки прежних обычаев, и таково было возвышенное происхождение нового названия, что не могло быть и речи о том, чтобы уступить Небесный мандат кому-то другому или разделить его с другим правителем. Как следствие, Южная Сун лишилась легитимности и должна была почтительно склониться перед новым государем[617].

Чтобы добиться этого, были снова развернуты военные, особенно морские операции. Отказавшись от идеи наступать из провинции Сычуань, Хубилай решил предпринять лобовую атаку через Янцзы. Для этого требовалось сначала получить контроль над ее притоком, Ханьхэ, на которой стояли города-близнецы Сянъян и Фаньчэн (ныне объединенные в Сянфань), грозный северный бастион Сун. Обращенные друг к другу через Ханьхэ, оба города имели основательные укрепления и крупные флотилии речных судов, позволявшие перехватить монгольскую армаду или доставлять подкрепление и продовольствие в случае осады.

Они действительно были осаждены. Окруженные в 1267–1268 гг., города продержались до 1273 г. В ходе одного из самых долгих и знаменитых военных эпизодов в истории Китая монголы вскоре обнаружили, что кавалерия бесполезна против кораблей и отнюдь не рада ударам зажигательных бомб с воздуха. Призвав судостроителей и матросов из Кореи и Шаньдуна, специалистов по осадным машинам и баллистике с мусульманского запада, инженеров, имевших большой опыт использования пороха, с севера и обширные контингенты ханьской пехоты, монголы начали блокаду самым нехарактерным для себя способом.

Обе стороны совершили немало героических подвигов. Самым отчаянным был прорыв двух сунских полковников с одинаковым именем Чан. Когда в 1272 г. внешняя оборона Фаньчэна пала, двое Чанов собрали колонну транспорта снабжения из сотен гигантских колесных судов и попытались прорвать монгольскую блокаду. Они преуспели, хотя потеряли очень много людей, кораблей и припасов. Один из полковников Чанов погиб во время операции, другой – при попытке бежать вниз по реке под покровом темноты. Позже в том же году инженеры Сун построили на реке деревянный понтонный мост, чтобы соединить два города. Как гласят хроники, монгольский военачальник в ответ на это приказал вывести корабль, оборудованный специальными «механическими пилами», которые перерезали мост. Нидэм считал, что речь снова идет о судах с лопастными колесами, на которых, очевидно, были установлены круглые пилы, которые вместе с колесами приводило в движение течение реки, когда корабли встали на якорь у понтонного моста[618]. Возможно, есть и более прозаичное объяснение: пилы приводила в движение педальная команда, вращавшая их наподобие точильного камня.

В «Книге чудес света» Марко Поло говорится, что сам он присутствовал при окончании осады Сянфаня. Возможно, он даже представил монгольскому командованию двух специалистов по катапультам – «немца и несторианского христианина», построивших катапульты, которые могли метать камни весом более ста килограммов (каждая) и в конечном итоге принудили защитников к капитуляции. Это почти наверняка выдумка. Другие источники сообщают, что эти специалисты были мусульманами, а современные ученые вообще сомневаются, что Поло к этому моменту успел добраться до Китая. Но действительно ли Поло это утверждал, неясно. С тем же успехом этот эпизод могли добавить другие люди: тот далеко не надежный писец, который якобы записал рассказ, лично слышанный из уст Марко Поло, или один из тех, кто дополнял и приукрашивал его историю в следующие столетия.

История происхождения различных версий этого знаменитого текста столь сомнительна, а минимальный авторский вклад самого Марко Поло столь очевиден, что у ревизионистов полностью развязаны руки. Некоторые даже сомневаются, был ли Поло вообще когда-нибудь в Китае. В качестве доказательства приводят тот факт, что он ни слова не говорит о Великой Китайской стене. Но поскольку «длинные стены» мало упоминаются после эпохи Суй, а Великая стена в ее теперешнем виде была создана только в эпоху Мин, это, напротив, можно считать доказательством того, что Поло все же был в Китае. Другие упущения – чайная церемония, бинтование ног и китайская система письма – заслуживают внимания. Как известно, при составлении путевых заметок обычные, широко распространенные явления легко забываются, однако мелкие детали придумать сложнее. Высказывалось предположение, что записки Поло представляют собой плагиат ныне утерянного, вероятно, персидского источника. В таком случае его транскрипция и перевод потребовали бы от автора недюжинных усилий – хотя его способность к такому подвигу категорически опровергает небрежная композиция произведения. В конце концов, все попытки опровергнуть повествование Марко Поло оказываются не более убедительными, чем попытки обосновать его маршрут[619]. Но что бы ни делал Поло и куда бы он ни направлялся, сам текст сохраняет непосредственность, пренебрегать которой было бы ошибкой.

В 1273 г. города-близнецы наконец пали, но прошел еще год, прежде чем монголы двинулись к Янцзы, а затем по этой реке развернули наступление на Ханчжоу. Они снова встретили ожесточенное сопротивление. Монгольскими войсками командовал опытный полководец и государственный деятель по имени Баян. Поло называет его Стоглазым. Сам Хубилай не принимал участия в кампании, разве что призывал по возможности проявлять милосердие. Именно так и поступал Баян: он привлекал на свою сторону дезертиров, примирял противников, истребил население всего одного или двух крупных городов[620] и выиграл ряд крупных сражений. В Ханчжоу слабый молодой император Южной Сун (Ду-цзун, пр. 1265–1274) выбрал именно этот момент, чтобы умереть. Впрочем, потеря была невелика. Его место занял пятилетний ребенок, за которого правила вдовствующая императрица. Между тем Цзя Сидао, последний в длинной очереди во всем виноватых сунских министров, взял на себя ответственность за растущее народное недовольство и военные поражения и был тихо убит. Поздние комментаторы яростно критиковали Цзя Сидао, но вероятно, он был повинен в происходящем не больше, чем Цай Цзин или Хань Тучжоу. Даже верное понимание великого предела не смогло спасти Сун. В конце 1275 г. Стоглазый Баян подошел к Ханчжоу.

К счастью, капитуляция и захват великого города в начале следующего года не подтвердили страшную репутацию монголов. Город пощадили, императорские гробницы взяли под защиту (хотя позднее разграбили), чиновников помиловали, к вдовствующей императрице проявили уважение. Уехав на север в Даду, она подружилась с супругой Хубилая, а последний император Сун предпочел монашескую жизнь и был сослан в Тибет. Даже когда придворные тайно выкрали из Ханчжоу двух его братьев и перевезли морем дальше на побережье, никаких карательных мер не последовало.

Однако освобождение принцев продлило период сопротивления. Преследуемые монголами, молодые принцы Сун и их двор в изгнании переезжали из одного порта в другой и скрывались еще три года. Оба принца по очереди стали императорами – после смерти первого титул наследовал второй. Обдумывали план побега с полуострова Лэйчжоу на крайнем юге (недалеко от острова Хайнань) в королевство Чампа (на юге Вьетнама), но затем отказались от него в пользу возвращения на прибрежные острова в устье реки Чжуцзян. Там-то, на архипелаге, в состав которого входит остров Гонконг, флотилия Сун была наконец окружена, и корабль молодого императора затонул. Рассказывают, что верный придворный взял семилетнего императора на руки и прыгнул за борт, когда судно уходило под воду[621]. Это произошло в 1279 г.

С присоединением юга к юаньскому Китаю четырехсотлетний период раздробленности подошел к концу. Впервые после распада империи Тан весь Китай был объединен под властью одного правителя. Завоевание Южной Сун стало высшим достижением Хубилая, «и это поистине великое завоевание, – говорит Поло, – ибо во всем мире не было королевства, стоившего хотя бы половину этого»[622]. Население Южного Китая, не уступающее его богатству, вероятно, было вдвое больше, чем на севере, и, возможно, больше, чем во всех остальных монгольских владениях, вместе взятых. С такими активами империя Юань вполне могла утвердить свою власть над другими монгольскими ханствами и добавить воссоединенную монгольскую империю к Китайской империи. Мировое господство манило, и Хубилай, вероятно, поддался искушению. Но не прошло и ста лет, как монголы в замешательстве отступили из Китая обратно в продуваемую всеми ветрами степь. Вслед за Цинь и Суй империя Юань обнаружила, что завоевать империю и удержать ее – не одно и то же.