Приняв титул императора в 1038 г., Вэймин Юаньхао бросил Сун вызов, имевший долгосрочные последствия. Достаточно плохо было то, что Сун пришлось сделать уступки киданьской империи Ляо по Шаньюаньскому договору в 1005 г. Теперь положение только ухудшилось: династия столкнулась с неповиновением давнего подданного в дальнем углу империи; существовала и вероятность, что кидани объединятся с этим выскочкой. Киданьскую империю Ляо в конце концов удалось подкупить, увеличив в полтора раза ежегодные выплаты. Но даже без поддержки киданей Ся оказалось достаточно сильным, чтобы долгое время противостоять давлению Сун, переходя от боевых действий к дипломатии.

В столице Сун Кайфэне эту потерю лица ощутили сполна, и она заставила многих серьезно задуматься. Очевидно, в великой империи Сун что-то шло не так. Так же как при старинных империях Хань и Тан, сунский Китай был более богатым, развитым, густонаселенным, организованным, вероятно, более урбанизированным и, безусловно, более культурно утонченным, чем любая современная ему держава мира. Однако он не мог утвердить свое однозначное превосходство над соседними землями. Он не обладал существенной властью в Центральной или Юго-Восточной Азии, потерял северо-запад, не смог восстановить северо-восток, должен был осуществлять крупные выплаты по этим двум направлениям и был едва в состоянии защищать свои сократившиеся границы. Престиж Сына Неба, стоявшего в одном ряду с императором киданьской Ляо и жалким подражателем из тангутского Ся, заметно упал.

Возможно, военные неудачи объяснялись тем, что в начале своего существования империя Сун стремилась установить гражданский контроль над провинциями и, помня о судьбе Тан и появлении Пяти империй, избегала содержать большие пограничные армии. Государственных деятелей, которые считали отказ от этой политики и наращивание военной мощи на границах единственным способом избежать дальнейшего позора со стороны киданьской Ляо и тангутского Ся, слишком легко было обвинить в скрытых личных интересах, например стремлении создать собственную базу поддержки и, опираясь на нее, свергнуть правящую династию. Однако это возражение удалось обойти, связав усиление границ с более привычными рассуждениями о нравственном возрождении и политических реформах.

С этой целью Оуян Сю, в 1030-х гг. восходящая звезда при дворе Сун, имевший репутацию выдающегося ученого, объединился с конфуцианским идеалистом Фань Чжунъяном, префектом Кайфэна. Это был поразительный союз: молодой Оуян был известным любителем женщин и развлечений, а Фань стремился «быть первым, кто заботится о недостатках мира и последним, кто наслаждается его удовольствиями» (так он сам определял признаки хорошего конфуцианского чиновника). Но оба занимались вполне обычным для конфуцианцев делом – вглядывались в идеализированное прошлое, ища способ исправить неблагополучное настоящее, и оба видели источник упадка и разложения в буддизме. Это был «опиум народа», особенно сейчас, когда он занимал центральное положение в претензиях тангутской империи Ся и киданьской Ляо. Это зло, «раструбившее повсюду о своих великих фантастических учениях», как выражался Оуян Сю, можно было победить только возвращением к конфуцианским «обрядам и добродетелям… – фундаментальным средствам, которые помогут победить буддизм»[545].

Первые предложенные Фань Чжунъяном реформы были отвергнуты сразу. Он вместе с Оуян Сю подвергся критике и был понижен в должности. Но в 1040 г., когда над империей Сун снова нависла угроза со стороны Ся и Ляо, их вернули ко двору. Оуян Сю ждал, что ему дадут командование на границе, где он мог бы реализовать свои военно-стратегические замыслы, но вместо этого ему было поручено составить каталог императорской библиотеки – всех восьмидесяти тысяч томов. Это было важное задание, оно открывало доступ к императору, но не подразумевало никаких военных полномочий. Между тем на границу отправили Фань Чжунъяна, где тот вел себя не как военачальник, а скорее как полномочный посол и пространно переписывался с Вэймин Юаньхао, убеждая его пересмотреть и смягчить свои требования. Вернувшись в Кайфэн и теперь остро осознавая военную слабость Сун, в 1042 г. Фань Чжунъян предложил новую программу реформ из десяти пунктов. На фоне затянувшегося противостояния с империей Ся Оуян Сю представил программу при дворе, и Жэнь-цзун ее одобрил. В 1043 г. Фань Чжунъян получил возможность без ограничений проводить в жизнь свои десять пунктов.

Для улучшения качества администрации Фань Чжунъян предлагал уволить всех некомпетентных чиновников, наградить способных и поставить фаворитизм вне закона. Во время экзаменов следовало уделять больше внимания умению решать проблемы и меньше – литературным талантам. По всей империи следовало открыть школы, чтобы обеспечить более широкую базу для набора гражданских служащих. Местные власти следовало поддержать, повысив им жалованье и увеличив капиталовложения в местные проекты в интересах сельского хозяйства. И, конечно, требовалось расширить военный призыв, особенно в приграничных районах. Эта амбициозная программа, однако, встретила сильнейшее сопротивление укоренившихся на своих местах чиновников и ни к чему не привела. В 1045 г. проблема с Ся была разрешена, Фан Чжунъянь снова впал в немилость, а его реформы отменены.

Этот эпизод, известный как «Малые реформы» (Великие последуют позднее), в основном примечателен реакцией Оуян Сю на низвержение Фань Чжунъяна и его соратников. Оуян Сю написал декларацию «в защиту партий» (в данном случае политических, а не партий в развлекательные игры). Фань Чжунъяна обвиняли в том, что он собирает вокруг себя сторонников и организует фракцию со злодейскими, как утверждали его критики, намерениями. Оуян Сю возражал, что фракции, партии и тому подобное – совершенно естественное и даже полезное явление. Партии, образованные низкими людьми, ищущими прибыли, вскоре распадаются, но те, что собраны «благородными единомышленниками, которые придерживаются Пути [Конфуция] и добродетели, следуют идеалам верности и преданности и заботятся только о чести и достоинстве», могли принести пользу. Объединенные высокими принципами, члены таких партий способствовали совершенствованию друг друга. И если император воспользуется ими, «то государство может быть приведено в порядок»[546].

Однако это противоречило издавна сложившимся представлениям и опровергалось конфуцианскими текстами, к тому же было неясно, как отличать собрания возвышенных благородных мужей от своекорыстных сборищ. Партии, фракции, клики и «банды» – между неформальным кружком и организованным лоббированием не делали никакого различия – были особенностью политической жизни. Однако их категорически не признавали. Напротив, эти объединения осуждали как коварные и по своей сути наносящие ущерб власти императора, даже когда их целью было наведение порядка в государстве и поддержка власти императора. Таким образом, начиная с квазидаосских организаций «краснобровых», «желтых повязок» и общины Пяти ковшей риса в эпоху Хань и заканчивая «Триадой» более поздних времен, ассоциации, связанные с политической повесткой дня, были вынуждены соблюдать секретность, что, конечно, делало их еще более подозрительными.

Декларация Оуян Сю была отклонена. За свое безрассудство он снова отправился в изгнание, и если бы дело происходило не при сравнительно снисходительной Сун, а в иное время, возможно, ему даже даровали бы «привилегию» самоубийства. Но вопрос остался далеко не решенным, и в дальнейшем реформаторы и контрреформаторы неоднократно выступали против запрета на организацию политических объединений. В то время когда в Европе бароны мобилизовали силы, сословия организовывались, созывали законодательные собрания и парламенты выбирали представителей[547], чтобы добиться признания своих прав, в Китае даже тень концепции законной политической организации не могла пробежать по монолитной глади абсолютизма. Достоинство одного человека, определенное чисто нравственными ценностями, оставалось основной единицей политического и административного общества. Чиновникам разрешалось высказывать мнения, к возражениям министров прислушивались, но любое объединение единомышленников по-прежнему считалось подозрительным. Реформы неоднократно заходили в тупик, поскольку, потеряв благосклонность императора, они оставались в подвешенном состоянии из-за отсутствия согласованной поддержки. Призыв Оуян Сю о признании партий привел лишь к их запрету, и, как отметил Ф. У. Мот в книге «Императорский Китай», «Китай до сих пор борется с последствиями политического краха, пережитого в XI веке»[548].

Можно даже сказать, инициативы в области реформ возымели обратный эффект – привели к усилению центрального контроля и еще больше укрепили исключительные права императора. В 1069 г. только что вступивший на престол двадцатилетний Шэнь-цзун (пр. 1068–1085) призвал ко двору Вань Аньши, неопрятного, задиристого, но высоко ценимого конфуцианца, который служил губернатором Нанкина. Ван ранее подал длинный меморандум, призывающий вернуться к принципам, если не к практике, описанным в «Чжоу ли» («Установления Чжоу», либо «Чжоуские ритуалы»), «фундаменталистском» тексте, который вдохновлял Ван Мана тысячу лет назад и к которому с тех пор обращались многие другие реформаторы. Ван Аньши предложил применять эти принципы в системе образования для улучшения подготовки чиновников, поступающих на государственную службу. Он даже написал собственную версию «Чжоу ли». Было известно, что во время своей службы в Нанкине он воплотил в жизнь эффективные идеи, касающиеся налогообложения и улучшения сельского хозяйства. Теперь, при ответственном новом императоре, когда со стороны Ся снова маячили неприятности, а другие интеллектуалы высказывали просьбы о реформах, пришло его время. Ван Аньши собирался развернуть самую масштабную программу реорганизации за две тысячи лет между правлением Первого императора и торжеством Коммунистической партии Китая.

«Великие реформы», или «Новая политика» Ван Аньши включали в себя экономические и социальные положения, которыми могло бы гордиться любое сознательное правительство. Была введена система низкопроцентных займов, чтобы помочь земледельцам продержаться до сбора урожая. Государственные зернохранилища покупали зерно выше рыночной цены, когда цены падали, и продавали его дешевле, когда цены повышались. В свете этих мероприятий Ван Аньши действительно мог утверждать – и утверждал, – что служит интересам народа. Были построены новые каналы и системы орошения, государство взяло под контроль рыночные цены, изменился порядок исполнения трудовых повинностей: тем, кто обязан был их нести, платили за труд, либо он сам должен был заплатить за освобождение от повинности. Это были дальновидные постановления, которые сделали благосостояние народа обязательной предпосылкой укрепления государства и способствовали накоплению богатства, которое позволяло налогоплательщику без затруднений выплачивать новые и более эффективно собираемые налоги, – и они завоевали для Ван Аньши почетное звание «величайшего государственного деятеля Китая».

Но действительно ли они были частью гуманного и социально ответственного общего плана, неясно. Программу нововведений характеризовало фрагментарное и непоследовательное воплощение, и к ней относились далеко не однозначно. Кроме того, резкое увеличение налоговых поступлений, конечно примечательное и необходимое, вряд ли облегчило бремя налогоплательщиков. Оуян Сю, уже не тот неистовый реформатор, что прежде, в 1070 г. почти ушедший на пенсию, не одобрял происходящего. Сыма Гуан, другой великий историк и государственный деятель того периода, сменивший Ван Аньши на посту главного министра, также был настроен скептически. По его мнению, Ван Аньши вел себя «самодовольно и самоуверенно… и считал, будто ему нет равных». Сыма Гуан критиковал реформы Ван Аньши, «имевшие целью накопление богатства» и «беспощадно притесняющие людей… которых будто бросали то в огонь, то в кипяток»[549].

Особенно обременительной оказалась новая система ополчения, основанная на старой идеалистической идее сгруппированных домохозяйств (в данном случае по десять), несущих коллективную ответственность за вербовку, правопорядок и поведение друг друга. Система обходилась слишком дорого, утверждал Оуян Сю, новобранцы были бесполезны, а пограничные военные округа оставались вне гражданского контроля. Ненамного лучше оказалась новая идея «принять лошадь». Целью реформы было уменьшение зависимости Сун от соседних стран, служивших источником строевых лошадей. Жители империи могли либо взять на содержание государственную лошадь (вместе с ней присылали запас корма), либо купить собственную лошадь с перспективой гарантированной продажи ее государству, когда она будет выращена. В обоих случаях о лошади нужно было заботиться, и если она умирала, обеспечить ее замену. Поскольку об этой схеме больше ничего неизвестно, вероятно, она не имела успеха[550]. Хотя армии Сун удалось ненадолго пробиться на территорию Ся в южном Ганьсу в 1080-х гг., ни одна из этих реформ не компенсировала удручающий список поражений империи. Решив вернуться к принципу «используя варваров сдерживать варваров», в начале XII века Сун приступила к поиску союзников за пределами своих границ. С катастрофическими последствиями она нашла их среди чжурчжэней, маньчжурского народа, восставшего против власти киданьской империи Ляо.

Как и следовало ожидать, Ван Аньши делал попытки отладить административный механизм централизованного правления. Он восстанавливал одни департаменты, перераспределял обязанности среди других и снова вводил структуры и номенклатуры, отодвинутые первыми императорами Сун, спешившими отобрать контроль у военных. Поданные как конфуцианское «исправление имен», эти манипуляции позволяли рационализировать происходящее и избавиться от оппонентов. Что касается местного самоуправления, клерков и младших помощников следовало интегрировать в администрацию и выплачивать им жалованье (повышенное благодаря местному налогообложению), чтобы снизить их зависимость от льгот и взяток и поощрять в них стремление вступить в ряды младших государственных чиновников.

Не менее предсказуемыми, но гораздо более значительными оказались многочисленные образовательные реформы Ван Аньши. Стремясь расширить базу набора гражданских служащих, привлечь способных и верных людей и подготовить их к выполнению должностных обязанностей, программа Ван Аньши повлияла на все уровни системы образования. На самом нижнем уровне школьные советы, номинально созданные в каждом районе и префектуре для оценки учащихся из частных учебных заведений, теперь сами были обязаны заниматься обучением студентов. Каждому из них выделялась квота учеников, учителей и классных помещений; экзамены проводили на уровне префектуры, оставляя центральной экзаменационной комиссии оценивать только тех, кто прошел первый отбор. Критерии оценки скорректировали: теперь упор делали на практические решения, а не на художественную композицию текста и заучивание конфуцианской классики. На самом верху Национальная академия[551], где выпускники готовились к экзаменам на высшие степени, в том числе цзиньши (примерный эквивалент доктора наук), была реорганизована в более эффективное учебное заведение с широкой учебной программой. В столице создавались отдельные школы для изучения медицины, права и военного дела.

Насколько эффективными были все эти изменения, судить трудно, поскольку, как Фань Чжунъянь до него, Ван Аньши вышел из милости раньше, чем успел полностью реализовать свою программу. Императору нужны были ощутимые результаты в виде военных успехов; оппозиция со стороны самых разных помещичьих и бюрократических кругов нарастала; народное недовольство, когда-то направленное на ростовщиков и торговцев, обратилось на государство в его новой роли аграрного кредитора и регулятора торговли. К 1076 г. программа Ван Аньши стала игрушкой в чужих руках – обращенная вспять контрреформаторами, обескровленная продолжателями и окончательно дискредитированная стараниями Цай Цзина, родственника Ван Аньши со стороны жены, который приложил руку к падению империи Сун на севере и был впоследствии неоднократно раскритикован за это в исторических и в художественных произведениях.

Несмотря на все эти бедствия, репутация Ван Аньши пережила его самого. При Южной Сун (под этим именем империя известна после поражения на севере, предшествующий период вошел в историю как Северная Сун) Ван Аньши почитали как первого выразителя в политике идей новой всепроникающей ортодоксии, впоследствии получившей название неоконфуцианства. Но в то время его реформы имели лишь ограниченный успех и, по сути, привели к обратным результатам. Сильная исполнительная власть, необходимая для их проведения, производила плачевный эффект, «превращая мощную централизацию… в постоянную характеристику государственной структуры». Кроме того, неуступчивость Ван Аньши привела к укреплению того самого догматизма, с которым должны были бороться его образовательные реформы. Теперь кандидаты перед экзаменом вместо того, чтобы зубрить классику, зубрили его собственную интерпретацию «Чжоу ли». Дело кончилось тем, что в бестолковой попытке защитить репутацию Ван Аньши Цай Цзин запретил все работы противников реформ и приказал «перевоспитаться», то есть заново пройти обучение тем, кто был осквернен знакомством с ними.

Подавление инакомыслия в конце XI века спровоцировало в середине XX столетия появление исторических трудов, представлявших прошлое иллюстрацией к настоящему. В конце 1950-х гг. выдающийся профессор Дж. Т. Ч. Лю назвал программу перевоспитания Цай Цзина политическими репрессиями и, признав, что «никаких подробностей об этих мерах [Сун] в записи не сохранилось», провел четкую параллель между ними и обличительными и исправительными методами Коммунистической партии Китая. Студенты эпохи Сун, «переведенные в исправительные классы, – писал Лю, – должны были читать и думать, пока не изменят свои предположительно ошибочные мнения»[552]. Поскольку Цай Цзина традиционно считают чудовищем, а его руководство катастрофой, подобное сравнение может быть воспринято только как прямая критика партии. Разумеется, профессор писал эти строки, находясь на приличном расстоянии от Китая – в Соединенных Штатах.

Немногие историки могут удержаться от стремления выбрать и привлечь внимание к тем отрывкам исторических хроник, которые как будто имеют отношение к текущим событиям. Но китайская историография пошла дальше и добавила к этому элемент предостережения. Как сказал Сыма Гуан, в исторической летописи должно быть «все, что следует знать государю: возвышение и падение династий, благополучие и несчастья простых людей, все добрые и дурные примеры, которые могут служить образцом или предостережением»[553]. Сыма Гуан, опиравшийся при создании «Цзы-чжи тун-цзянь» («Всепроникающее зерцало, управлению помогающее») на три с лишним сотни сочинений предшественников и самые высокие критические стандарты, хорошо знал, что история нередко пишется и читается как завуалированный комментарий к текущим событиям. Все тексты, даже его собственные, создавались с определенной целью. Это не значит, что им нельзя верить, это означает лишь то, что они могут рассказать о времени, когда они были написаны или переписаны, столько же, сколько о времени, о котором в них идет речь. «Зерцало» в заглавии великого труда Сыма Гуана отражает и прошлое, и настоящее. Завершенное в 1070-х гг., это произведение можно прочесть не только как прекрасную летопись истории Китая вплоть до 959 г., но и как предостережение из прошлого против разрушительных реформ Ван Аньши, и призыв к военным действиям против киданей.