Реформы Ван Аньши, несмотря на революционные масштабы и огромное значение, на самом деле представляли не такую опасность, как казалось Сыма Гуану и другим консерваторам. В самом деле, в сунском Китае многое было не таким, как казалось. Экзамены для чиновников, правила которых обновили при Сун, стали определяющим атрибутом высшего общества в следующие семь веков, но в то время они мало влияли на социальную базу, из которой происходили держатели должностей, и, конечно, не открывали доступ в администрацию для всех желающих. Таланты признавались, высокие стандарты соблюдались, но все это не гарантировало карьерного роста. Честолюбивый чиновник, карабкавшийся вверх, по-прежнему сталкивался со значительными трудностями, а крутизна профессионального склона нередко вызывала головокружение. Только в эпоху Мин система экзаменов привела к формированию подлинной меритократии.

Все больше государственных деятелей из региона Янцзы и с юга – в их числе Оуян Сю, Фань Чжунъян и Ван Аньши – получали высокие должности, но возможно, это просто отражало общие демографические изменения. Очень немногие высокопоставленные чиновники происходили из семей, где никто раньше не состоял на государственной службе, и хотя печатные книги и новые школы сделали образование более доступным, большинство тех, кто сдавал высшие экзамены и стремился к бюрократической карьере, по-прежнему полагались на покровителей и семейные связи. Более того, их по-прежнему численно перевешивали те, кто, имея степень или без какой-либо степени, получал должность благодаря системе привилегированного набора, которой пока не коснулась ни одна реформа.

Вместе с тем подготовка к экзамену на высшую ступень обеспечивала человеку признание и определенный интеллектуальный статус и даже могла сама по себе стать профессией. К экзаменам ежегодно готовились сотни кандидатов, хотя тех, кто успешно их сдавал, можно было перечесть по пальцам, а в иные годы таких вообще не находилось. В 1090-е гг. только один кандидат из десяти мог надеяться пройти экзамен, после показатели упали еще ниже. К счастью, потерпевший неудачу всегда мог сдать экзамен заново – не было никаких ограничений относительно количества пересдач или, вернее, таким ограничением выступала только продолжительность жизни кандидата. Пятидесятилетние студенты никого не удивляли, хотя к этому возрасту большинство все же подыскивало себе другой карьерный путь. Следуя известному принципу «кто может – делает, кто не может – учит», многие из них становились наставниками, поступали в школы или переходили в монастыри. При чжурчжэньской империи Цзинь (и, вероятно, при Северной Сун, поскольку чжурчжэни просто скопировали все ее образовательные структуры) в каждой государственной школе был «один профессор, который пять раз сдавал экзамены для государственной службы (но так и не сдал) или имел степень цзиньши, но ему было уже больше пятидесяти лет (следовательно, он был слишком стар, чтобы начать чиновную карьеру)[554].

Как у всех династий перед лицом неминуемой катастрофы, последние десятилетия Северной Сун проходили неспокойно. В 1074–1076 гг. на севере разразился голод, а в 1077 г. морское вторжение Сун в Аннам, которое считали более перспективным, чем вторжение в государства Ся или Ляо, оказалось прискорбно безрезультатным. Северная Сун уже начала строить военные корабли, а после неудачной экспедиции направила еще больше ресурсов на создание огромного военного флота. Но для нападения на Аннам в 1077 г. в качестве транспорта наняли торговые суда, а их владельцам заранее компенсировали любые потери в новой форме так называемых монашеских сертификатов.

Эти сертификаты красноречиво говорят о состоянии экономики, а также о статусе буддизма в то время. Это были грамоты с правом передачи, которые наделяли держателя как духовного, так и мирского звания правом выдвигать ряд кандидатов на буддийское монашество. Иметь призвание для этого было не обязательно, проживание в монастыре не требовалось, а обеты не принимались всерьез. Привлекательность духовного сана теперь почти целиком заключалась в освобождении от налогов и трудовых повинностей, которым пользовались лица монашеского звания. Буддийские школы, особенно эзотерическая школа чань, процветали, несмотря на сокращение контактов с Центральной Азией и Индией, где мусульманские завоевания уже перекрыли «дорогу сутр», шедшую через Афганистан. Но Сун не были прославленными покровителями буддизма, как Суй и Тан: посвящение в духовный сан строго контролировалось, продажа монашеских сертификатов давала государству неплохой доход. Перед лицом возрождения конфуцианства буддийские учреждения переживали медленную секуляризацию, которая отправляла на обочину их доктринальное инакомыслие, при этом укрепляя их социальные позиции в области образования, заботы о больных и пожилых, управления крупными имениями и, как в данном случае, обеспечения экономических привилегий для тех, перед кем государство было в долгу. Буддизм, по сути, медленно менялся, прогибаясь под официальным давлением сверху и утрачивая определенность снизу, поскольку в народе буддийские практики нередко смешивались с местными суевериями и почитанием духов. Срединный путь становился одним из многих, соседствовал с даосским, конфуцианским и анимистическим путями и почти не отличался от них. Что касается экономики, беспрецедентные проблемы с монетными и бумажными деньгами подпитывали бурную инфляцию, которая сделала подтвержденные монашескими сертификатами привилегии более ценными, чем обесцененные наличные деньги.

Реформатор Ван Аньши порицал заграничные походы и войну против Аннама. Но в очередной попытке восстановить свою честь Сун попыталась наладить связи с Корейским царством, отправив посольство по морю через Бохайский залив из Шаньдуна. Мысль, похоже, заключалась в том, чтобы опередить киданьскую империю Ляо на восточном побережье Азии. Когда корейская инициатива ни к чему не привела, в 1211–1215 гг. внимание империи обратилось дальше на север, к чжурчжэням из Маньчжурии как потенциальным союзникам в борьбе против киданьской Ляо. Сун собиралась отбросить старую и в целом удовлетворительную договоренность с Ляо и перечеркнуть два столетия многогосударственного порядка. Ни внушительные внутренние реформы, ни благотворные перемены за пределами империи не примиряли Сун с частичным суверенитетом. Таково было бремя империи.

И все же, по общему мнению, период Сун был «величайшей эпохой в истории Китая»[555]. В начале 1120-х гг., в последние дни династии, в Шаньдуне и Чжэцзяне вспыхнули восстания, но в основном это эпоха внутреннего спокойствия, бурного расцвета торговли, развития науки и технологии, культурного подъема. Около 5 % населения проживало в городах – не слишком впечатляющее число, но в действительности оно составляло около шести миллионов человек, что, «вероятно, равнялось численности городского населения всего остального мира в то время»[556]. Кайфэн, столица и крупнейшая агломерация, уступал размерами Чанъаню при Тан, но в нем проживало около миллиона человек, «то есть ненамного меньше всего населения Англии при Вильгельме Завоевателе, современнике Шэнь-цзуна»[557]. В Китае было тридцать городов с населением от сорока до ста тысяч человек, а в Европе таких городов насчитывалось всего шесть. Как центры внутренней и зарубежной торговли Янчжоу (в провинции Цзянсу), Ханчжоу (в Чжэцзяне), Фучжоу и Цюаньчжоу (в Фуцзяни) и Гуанчжоу (Кантон, провинция Гуандун) вполне могли поспорить с Венецией.

Венецианец Марко Поло писал о том, что в Сучжоу (провинция Цзянсу) шесть тысяч каменных мостов (в городе, получившем название Восточной Венеции, и сегодня их примерно столько же), а его окружность составляет 65 километров Но Ханчжоу, который стал столицей Южной Сун и который Поло называл Кинсай, был «несомненно, лучшим и великолепным городом в мире». По мнению Марко Поло, в этом городе было, вероятно, не менее 1,6 миллиона домов – не исключено, что именно за подобные фантастические догадки в родной Италии он получил прозвище il Milione, «Господин Миллион». Но его изумление при виде высокоразвитой промышленности, общественного порядка и удивительных изобретений – не только в городах, но и в сельской местности – выглядит довольно искренне. Это впечатление подтверждают изображения того времени – например, оживленные дорожные и речные сценки живописного свитка «На реке в день Цинмин (поминовения усопших)», созданного в XII веке. Перед гостем из средневековой Европы Китай представал картиной футуристической утопии, в которой развитая промышленность и изобилие сочетались со справедливым и эффективным правлением.

К печатным книгам и бумажным деньгам можно добавить множество передовых разработок в области медицины, механики, математики, химии и металлургии. Из трех изобретений, по мнению Фрэнсиса Бэкона, полностью изменивших европейский мир в XVI веке (печатный станок, магнитный компас и порох) все три уже были известны китайцам в эпоху Сун и находились в повседневном употреблении, тем самым отличая эпоху нововведений от танской эпохи ввоза иностранных диковин. Печатная книга нанесла мощный удар по невежеству, компас обнаружил свое призвание в качестве навигационного инструмента, а порох прошел путь от фейерверков к военному делу, хотя его в основном использовали при рытье подкопов и в качестве взрывчатки, а не как средство для придания энергии полета снаряду. Каменный уголь постепенно пришел на смену древесному в топках, кузницах и печах (леса на севере были серьезно истощены), сталь заменила железо в изготовлении оружия и орудий труда, а также в строительстве. Геодезическое дело и картография достигли высокой степени точности, как и астрономия, которая всегда была сильной стороной Поднебесной. Расчет окружности мира оказался точным с погрешностью в несколько метров; уклон Великого канала на участке длиной 420 километров измерен с точностью до миллиметров.

Хуэй-цзун, последний император Северной Сун (пр. 1101–1125), мало интересовался государственным управлением, но был горячим поклонником современных достижений, содержал собственную академию ученых и художников и непревзойденно щедро покровительствовал всем областям искусства. Он сам был прекрасным художником и выдающимся каллиграфом, а его личная коллекция картин и антиквариата считается самой крупной из когда-либо собранных в Китае. Прекрасно осознавая, какие жесты великодушия он может себе позволить, он поощрял своим опытом и тонким вкусом производство изысканной керамики, а его увлечение даосизмом, самым близким к природе из умозрительных философских направлений, привело к созданию сложных садов и гротов, окруженных дворцами и павильонами.

Между тем сельское хозяйство, по-прежнему составлявшее основу экономики, пережило «зеленую революцию» благодаря появлению в XI веке быстрорастущих высокоурожайных сортов риса, привезенных из королевства Чампа на территории Центрального Вьетнама. Два урожая в год стали привычным явлением в бассейне Янцзы, а в дельте Янцзы и далее на юге собирали обычно по три урожая. Сельскохозяйственные орудия из железа и стали облегчили культивацию тяжелых почв на юге и расширили площадь культивации. Полученные в результате излишки позволили крестьянам вблизи крупных городов сосредоточиться на выращивании товарных культур: фруктов и овощей, рыбы и птицы. Местные торговцы плотным потоком двигались по дорогам и водным путям, рынков и трактиров становилось все больше. Морская перевозка и расширение морской торговли превратили экзотическую роскошь, такую как черный перец из Индии, в повседневную приправу. У торговцев никогда еще дела не шли так хорошо.

В башнях певичек играем в кости – миллион [монет] за один бросок;

В павильонах, украшенных флагами, заказываем вино – десять тысяч за бочонок;

Кто правит этим городом, этой провинцией? Мы даже не знаем их имен;

Какая нам разница, кто нынче сидит в императорском дворце?[558]

В стихотворении «Радость купца» Лу Ю, самый плодовитый из поэтов Сун и большой поклонник танского поэта-гуманиста Ду Фу, противопоставил одиозный образ жизни торговцев с Янцзы жизни бедного конфуцианского ученого, у которого «живот набит классическими текстами, а тело исхудало от забот», «зубы гниют, волосы выпадают, [и] никто не смотрит в его сторону». «Торговцы – счастливейшие из людей», – заключает он, хотя чиновники и помещики, вероятно, не слишком отставали от них. Что касается придворных, у них была особая жизнь со своими правилами. В их нарядах шелк и парча блистали рядом с импортными хлопковыми тканями и мехами, проститутки и куртизанки оспаривали их благосклонность у жен и наложниц. Изысканное соседствовало с омерзительным в бесконечной череде застолий и вакханалий, рифмоплетства и разврата.

Несомненно, это был великий век. Если бы человеку раннего Средневековья предложили выбрать, в какой стране родиться, он наверняка предпочел бы Китай, во всяком случае, если говорить о мужчинах; относительно раннесредневековых женщин такой уверенности нет. Большинству представительниц женской половины общества предстояло пережить полное опасностей младенчество, затем исполненное мучений детство, за которым следовала эксплуатация в юности и зачастую печальная зрелость. Частота детоубийств, от которых, как и везде, в основном страдали новорожденные девочки, так угнетала Лу Ю, что он призвал создать особый материнский фонд. По его мнению, это поощрило бы семьи не сразу избавляться от новорожденных и помогло бы им дождаться того времени, пока узы заботы и привязанности не примирят их с появлением еще одного голодного рта.

Впрочем, всегда ли выживание было в интересах ребенка, спорный вопрос. Девочек младенческого возраста с приятной внешностью можно было продать; в ином случае, как только они начинали ходить, их снова возвращали к ковылянию: по словам одного из современников Лу Ю, «маленькие [девочки], которым не исполнилось еще четырех-пяти лет и которые не сделали ничего плохого, вынуждены терпеть невыносимую боль от бинтования ног»[559].

Эта процедура не имела ничего общего с косметической терапией. Бинты длиной до 10 метров плотно обматывали вокруг ступни, вперед и назад, вокруг пальцев ног и вокруг пяток. Под повязкой пальцы были подогнуты к стопе, и со временем кости деформировались, а плоть срасталась таким образом, что ступня превращалась в заостренное крошечное копытце с круто изогнутым подъемом. В тот момент, когда боль становилась терпимой или девочка снова могла двигаться, бинты затягивали туже; размер обуви постепенно сокращался наполовину. Весь процесс занимал несколько лет, но «если это было сделано умело, через два года после того, как ступни заживали, молодая женщина могла преодолевать короткие расстояния без боли»[560].

Обычай получил широкое распространение при Сун; до 1086 г. он был сравнительно редким, но с XII века обрел массовую популярность и сохранялся до конца XIX века. Неханьские женщины решительно избегали его – их отвращение дает хороший пример сопротивления ханьской аккультурации; на севере среди киданей, тангутов, чжурчжэней и монголов практика не прижилась. По очевидным причинам она не распространилась в крестьянских семьях, где детей ждала в будущем тяжелая работа в поле. Но, вероятно, для третьей части всех маленьких девочек в Китае на протяжении восьмисот лет бинтование ног было обязательной процедурой. Хотя боль вряд ли можно измерить количественно, учитывая статистические и временные рамки, она, вероятно, добавила к сумме человеческих страданий больше, чем мужская кастрация, женское обрезание, обезображивание ради попрошайничества и все остальные варварские обычаи, вместе взятые.

Сюй Цзи (ум. 1101), еще один поэт эпохи Сун, воспел бинтование ног в одном из стихотворений, где говорится, что «вид крошечных ножек изумляет, их так и хочется подержать в руках, чтобы лучше разглядеть»[561]. Приятно округленные, никогда не открываемые в публичных местах, они добавили к женским формам две новые интимные зоны, вызывавшие возбуждение у мужчин. Считается, что первыми обычай бинтования ног ввели куртизанки, певицы, танцовщицы (вероятно, исполнявшие крайне медленные танцы) и представительницы других профессий, где женственность служила товаром. Его распространение в широких кругах общества, вероятно, как-то связано с конфуцианской философией, подкреплявшей собственническое отношение мужчины к женщине. Назидания о том, что жена обязана подчиняться мужу, и осуждение повторного замужества вдов, несмотря на то что они могли быть обременены детьми, подкрепляли поучительные примеры, наподобие истории о безрукой вдове Ли в сочинениях Оуян Сю и Сыма Гуана. С трудом передвигающаяся женщина составляла бытовое преимущество и была всегда доступна своему хозяину – чтобы увезти ее, требовались носилки или тележка. Впрочем, женщины тоже были небезупречны. На практике бинтование ног осуществлял не кто иной, как матери и бабки, тоже ковылявшие на копытообразных обрубках и странным образом забывшие, сколько слез они сами пролили в ранней юности, когда их приговорили к существованию калек.