До сравнительно недавнего времени международная шумиха вокруг открытий, сделанных на Шелковом пути иностранными археологами – японцами, а также европейцами (Марк Аурель Стейн и блестящий французский ученый Поль Пеллио[529]), – несколько заслоняла собственную археологическую традицию Китая. В китайской культуре, где истории придавали такое большое значение, физическое возвращение прошлого воспринималось почти как чудо. Расшифровка древней надписи или находка старинного артефакта связывали правителей настоящего с прославленными династиями прошлого и укрепляли их авторитет. Вынесенные селем бронзовые сосуды эпохи Шан превращали дурное предзнаменование (наводнение) в свидетельство благосклонности Небес. Найденная статуя Будды повышала престиж и указывала на глубокие корни буддийского вероучения в Китае. Точно так же открытие терракотовой армии Первого императора вскоре после Культурной революции было воспринято некоторыми как благоприятный знак, подтверждающий, что Мао Цзэдун – известный поклонник авторитарных порядков Первого императора – идет верным путем. На всем протяжении истории Китая благоговение перед стариной вдохновило множество подражаний древним жанрам в стихах, прозе и живописи, выработало придирчивое отношение к подлинности текстов, способствовало регулярному возвращению архаичных элементов дизайна и, конечно, породило немало подделок.

Широкий интерес к археологии впервые возник в эпоху Сун. Оуян Сю, известный реформатор и покровитель искусств, автор «Истории Пяти империй», поощрял археологические исследования в XI веке. В начале XII века супруги Чжао Миньчэн и Ли Цинчжао собрали и классифицировали обширную коллекцию предметов старины, которую затем описали в работе, посвященной надписям на камне и бронзе и опубликованной в 1120-х гг. Пока их интеллектуальную идиллию не оборвало вторжение чжурчжэней в Кайфэн в 1127 г., чиновник и ученый Чжао отвечал за финансовую и научную сторону дела, а Ли, выдающаяся поэтесса и критик, была его музой и помощницей. Считается, что эта увлеченная пара, работавшая за триста лет до того, как Ренессанс пробудил интерес к подобным изысканиям в Европе, «предвосхитила современные стандарты хранения археологических находок»[530].

Отправка находок ко двору императора давала отличный шанс продвинуться по карьерной лестнице, поэтому чиновники в провинциях специально искали всевозможные древности. Так же поступали местные знатоки старины – духовные лица и миряне. Приписав мещанскую невежественность даосскому монаху Ван Юаньлу, который первым обнаружил клад текстов в Дуньхуане и пытался сохранить его, когда появился Аурель Стейн, европейский археолог, вероятно, изрядно покривил душой. Ван понимал, с чем он расстается, когда наконец согласился продать часть сокровищ Дуньхуана, и сделал это только потому, что ему нужны были деньги для восстановления храмов; возможно, он поверил, что Стейн действительно собирается вернуть архив в Индию, откуда предположительно пришли эти документы. Несмотря на многочисленные случаи умышленного и неумышленного уничтожения древних предметов и рукописей, китайцев никак нельзя обвинить в безразличии к памятникам старины.

За сто лет до Стейна в 1804 г. беззаботный молодой чиновник по имени Чжан Шу услышал рассказ о древней стеле в своем родном городе Увэе. Увэй (тогда он назывался Лянчжоу) был ханьским, а затем танским гарнизоном и караван-сараем на Шелковом пути. Он располагался примерно в 250 километрах к северу от столицы Ганьсу Ланьчжоу, среди живописных (в то время) пастбищ. Чжан Шу приехал домой в отпуск по болезни и «приятно проводил время в компании друзей», когда ему пришло в голову, что они могли бы осмотреть стелу. Она стояла на территории одного из буддийских монастырей города и была заложена кирпичами столько, сколько жители себя помнили. Главный монах сказал, что, если разобрать кирпичи, поднимется страшная буря. Но Чжан и его друзья обещали взять на себя полную ответственность, и монах в итоге согласился открыть стелу. Чтобы разобрать кирпичный корпус, вызвали несколько живших неподалеку рабочих. Вскоре появилась серая каменная плита, покрытая толстым слоем пыли.

«Мы вытерли пыль, и внезапно появились вполне различимые иероглифы. Однако, посмотрев внимательнее, мы поняли, что не можем прочитать ни одного слова… Я сказал, что на обратной стороне наверняка есть перевод, и приказал расколоть [кирпичи] сзади. В самом деле, там обнаружился текст на [китайском] языке… Я открыл эту стелу, и теперь мир сможет увидеть ее»[531].

Однако мир мало заинтересовался открытием Чжан Шу. Лишь сто лет спустя эта стела привлекла внимание барона Карла Густава Маннергейма. Финский военный и государственный деятель, в старости отважно возглавивший безнадежное сопротивление своей страны советскому вторжению (30.11.1939–13.03.1940), в 1908 г. был полковником русской императорской армии и имел поручение вести археологические и шпионские наблюдения на границах тогдашней (маньчжурской) империи Цин. Русские присоединились к изучению сокровищ Шелкового пути в числе последних. Французские востоковеды уже изучили Лянчжоуские стелы (были и другие стелы с надписями только на китайском) и пришли к выводу, что странные иероглифы, по мнению Чжан Шу, очень похожие на китайские, но все-таки не китайские, на самом деле относились к «языку Си Ся [Западного Ся]». Но единственный француз, которому удалось побывать в Лянчжоу, не смог получить эстамп надписи. Маннергейм планировал снять с нее оттиски с помощью влажного муслина.

Попытка снова оказалась неудачной. Дело происходило в январе, и «было так холодно, что ткань замерзала раньше, чем нам удавалось приложить ее к надписи», рассказывает он. Тогда он решил окрасить надпись в белый цвет, а затем сфотографировать. Работать по какой-то причине нужно было при свечах, и Маннергейм считал, что, «возможно, в надпись вкрались ошибки»[532]. Тем не менее, используя его фотографии и другие материалы, ученые в конце концов смогли пролить свет на загадку стелы и даже расшифровать часть таинственных надписей. Едва ли не самое удивительное открытие таил в себе первый столбец иероглифов, не вошедший в китайский перевод на задней стороне стелы. Из него выяснилось: хотя людей, создавших эту стелу, в тюркских языках называли тангутами, а государство тангутов было известно в китайской истории как Си Ся («Западное Ся»), сами они называли его по-другому, и гораздо более грандиозным образом. Заглавие надписи сообщало, что стела принадлежала храму Гантун в Лянчжоу «в Великом государстве Белого и Высокого»[533].

Позднее в 1908 г. другая русская экспедиция, которой руководил подполковник Петр Кузьмич Козлов, сделала еще более потрясающее открытие: она нашла целый затерянный город. Город стоял на краю пустыни Гоби, примерно в 500 километрах к северо-востоку от Увэя (Лянчжоу), на территории современной провинции Нинся (что означает «Умиротворенное Ся»). Пески заносили его осыпающиеся стены, но за воротами Козлов нашел «четырехугольное пространство, где были разбросаны высокие и низкие, широкие и узкие руины зданий, у подножия которых лежал всевозможный мусор»[534]. Город назывался Хара-Хото – в настоящее время считается, что это была Эдзина, или Этсина «в [монгольской] провинции Тангут», о которой писал Марко Поло. По словам Поло, именно там нужно было «собрать припасов на сорок дней», если вы собирались пересечь пустыню Гоби. Козлов решил, что ступа по соседству тоже представляет археологический интерес. В 1909 г. он снова приехал, чтобы продолжить раскопки, и вернулся в Россию с грузом буддийских картин, статуй и текстов, вполне способным соперничать с находками Стейна в Дуньхуане. Коллекция Козлова, выставленная в Санкт-Петербурге, дала русским ученым преимущество на старте и пробудила собственнический интерес к изучению «забытой империи»[535], которая, согласно китайским летописям, существовала два века и оспаривала у киданьской империи Ляо и Сун контроль над Северным Китаем. Многие документы, найденные Козловым, были записаны теми же загадочными иероглифами, что и текст на стеле из Лянчжоу. Благодаря им Хара-Хото был идентифицирован как аванпост этой империи – Великого государства Белого и Высокого[536].

Многое об этом загадочном государстве пока остается неясным. Среди официальных историй Китая нет хроники, посвященной исключительно Западному Ся, аналогичной хроникам империй Ляо и Сун, а сохранившиеся тексты на тангутском языке еще не дали в этом отношении полезных сведений. Этническое происхождение тангутов остается загадкой. Считается, что они произошли от жившего ранее народа цян и состояли в родстве с тибетцами. Они сами считали, что произошли от табгачей, или тоба, к которым также принадлежала правящая династия Северной Вэй (386–534), воссоединившая север под конец периода раздробленности. Бесспорно, их язык имел сходство с тибетским. Однако их письменность была совершенно не похожа на алфавитное письмо, принятое в Тибете. Созданная в XI столетии, она, как и предполагал Чжан Шу, действительно опиралась на китайскую систему письма, однако была сложнее, а возможно, умышленно усложненной.

Этот народ называл себя ми, а свою страну – Минья[537]. Тюрки и монголы предпочитали говорить «Тангут», китайцы называли их Ся, государство Ся, Западное Ся или использовали более общие термины для неханьских народов – фань, жун и ху. Удовлетворительного объяснения для высокопарного именования «Белое и Высокое» пока не найдено. Возможно, «Белое» относилось к соли, одному из основных предметов экспорта государства, или к зимним снегам; «Высокое» могло указывать на положение Ся в верховьях Хуанхэ, по отношению к Сун в ее нижнем течении. Может быть, эти слова намекают, что когда-то в прошлом тангуты жили в горах. Тангуты, занимавшиеся земледелием и скотоводством, как и жители государства Туйюхунь, пришли из Цинхая во времена Тан и осели в империи к югу от Ордоса на севере Шэньси, в традиционном месте сбора прибывающих скотоводов. Там в IX веке в правление империи Тан один из предводителей тангутов был назначен военным губернатором местной префектуры под названием Сячжоу, а затем получил титул правителя-гуна Ся. После восстания Ань Лушаня (755) в период Пяти империй и Десяти государств (907–960) гун, а затем ван Ся получил еще больше полномочий, избавился от тангутских и нетангутских соперников и добился независимости, как другие военные губернаторы того периода.

В начале XI века, когда киданьская империя Ляо и Сун разрешили свои разногласия Шаньюаньским договором, тангутский правитель Ли Дэмин[538] (пр. 1004–1032) получил признание от обоих могущественных соседей: от Сун как независимый данник, от Ляо – как «царь» Ся. В дальнейшем это политическое лавирование стало главной тактикой тангутского Ся. Сын Ли Дэмина Вэймин Юаньхао[539] начал расширять свое царство на запад в Ганьсу, тесня проживающих в этом регионе уйгуров и тибетцев. Столица тангутского государства Ся («Ся» мы используем здесь вместо «Великого государства Белого и Высокого» просто для краткости) была перенесена на Хуанхэ в Нинся. Увэй (Лянчжоу), где была установлена стела, впервые захватили в 1032 г. Через двадцать лет силы тангутского Ся достигли Дуньхуана, таким образом добавив весь Ганьсу к Нинся и северной Шэньси и образовав империю Ся. Новая империя обладала внушительной территорией, тянувшейся с востока на запад более чем на 1200 километров; о ее статусе говорил принятый в 1034 г. Юаньхао «титул у цзу – тангутский аналог императора или кагана»[540][541].

Вэймин Юаньхао (пр. 1032–1048) сделал все, что обычно делал новый император: принял новые династическое имя и титул, ввел новые календарь и манеру одеваться и добавил еще одно – прическу. Согласно источникам Сун, тангутский император сам первым занес над собой ножницы, и за ним торопливо последовали его соотечественники: императорский указ гласил, что тому, кто через три дня не обрежет волосы, перережут горло. Новая прическа помогала отличить тангутов от сунских и тибетских соседей и отчасти напоминала о традиционном облике табгачей. «Верхнюю часть черепа выбривали, оставляя полосу на лбу и по бокам, вокруг лица»[542]. Это была не совсем тонзура, но, как показывают тангутские картины, обнаруженные Козловым, прическа действительно походила на монашескую. В этом был смысл, поскольку тангутская империя Ся, особенно в правление Вэймина Юаньхао и далее, опиралась для подтверждения своей легитимности почти исключительно на буддийскую терминологию и буддийское религиозное покровительство. По сути тангутский буддизм был государственной религией, а Ся – буддийским государством.

Хотя стела из Лянчжоу датирована несколько более поздним временем (1094), сравнение тангутских и китайских надписей на стеле, сделанное специалисткой по ранней Ся Рут Даннелл, может служить иллюстрацией этого утверждения. Каждая из двух надписей сообщает примерно одинаковые сведения, но делает это по-разному в расчете на конкретных читателей. Китайский текст, предназначенный для многочисленного ханьского населения тангутской Ся, придает особое значение истории, превозносит Южный двор (то есть Сун) и представляет Лянчжоу как одну из его префектур, а его правителя как одного из подданных. Тангутский текст на другой стороне стелы лишь вскользь касается истории, но вдается в долгие отвлеченные рассуждения о происхождении и искупительных свойствах буддизма и чудесных силах государственного храмового комплекса в Лянчжоу. Этот текст подчеркивает легитимность Ся и императорский статус ее правителей, а государство под названием Восточная Хань (пренебрежительное название Сун) в нем предстает лишь как заинтересованная сторона. Надписи на самом деле не являются взаимным переводом – это два разных текста, хотя и с похожим смыслом.

При Вэймин Юаньхао была закончена разработка тангутской письменности, которую затем официально приняли для использования в административных, научных и религиозных целях. Переводы «Трипитаки» (свода буддийских писаний) на тангутский язык были сделаны на основании печатной китайской версии, полученной от Сун (вместе с ней китайцы, вероятно, с некоторым умыслом прислали и подборку конфуцианской классики). Другие переводы выполнялись по тибетским текстам. В тангутской империи действовал свод законов, подобный принятому в Сун, который был, в свою очередь, основан на законах Тан, а также двойная система администрации, менее формализованная, чем в империи Ляо. Ся имела свободно организованную армию численностью около двухсот тысяч человек и контролировала не только сухопутную торговлю через коридор Ганьсу, но и важные поставки степных лошадей в империю Сун через Шэньси. Поэтому в интересах Сун было поддержание добрых отношений с выскочкой-соседом. Однако Сун подстрекала других, особенно тибетцев, совершать набеги на Ся.

В 1038 г. Юаньхао Вэймин почувствовал, что у него достаточно сил, чтобы бросить перчатку империи Сун. Он организовал для себя официальное вступление на престол в качестве императора, а затем отправил в сунскую столицу Кайфэн посольство с письмом, в котором требовал признать его суверенный статус. Судя по всему, «автор письма явно понимал, что за это придется сражаться»[543]. Жэнь-цзун (пр. 1022–1063, внук Тай-цзуна) отказался принять тангутских послов и привезенных ими в дар лошадей и верблюдов. Вэймин Юаньхао поступил так же с ответным посольством Сун. Сун со своей стороны лишила Юаньхао всех титулов и закрыла границу и пограничные рынки, от которых Ся зависело не меньше, чем сама Сун. Столкновение стало неизбежным.

Следующие пять лет (с перерывами на переговоры и диверсии) продолжались не слишком активные военные действия (1039–1044), впрочем, осложненные вмешательством киданей Ляо, которые иногда действовали как посредники, но чаще преследовали собственные интересы. Ся одержало ряд заметных побед, но не смогло проникнуть на территорию Сун. Сун продолжала настаивать на том, что Ся должно признать ее сюзеренитет, хотя, как и в случае с киданями Ляо, была готова подсластить пилюлю. Сун предлагала Ся щедрые ежегодные выплаты и соглашалась закрыть глаза на любые титулы, которые правитель Ся присваивал себе среди своих подданных. В конце концов родился компромисс, выразившийся в двуязычной стеле из Лянчжоу. Для Сун правитель Ся оставался подданным (в терминах родства «сыном», а не «братом»), но он также был признан как квазиимператор, и использование им императорских регалий и церемоний в его собственных владениях не оспаривалось. Как и Ляо, Ся стало получать от Сун ежегодные выплаты, в том числе несколько тонн брикетов чая и большое количество серебра и шелка. Важные для обеих сторон пограничные рынки снова открылись, дав Сун доступ к тангутским чистокровным лошадям, а тангутам возможность потратить подарки Сун.

Дальнейшая история Ся была отнюдь не спокойной. Но государство пережило и киданьскую империю Ляо, и ее северного преемника XII века – чжурчжэньскую империю Цзинь. За все двести лет своего существования Ся делило контроль над северным Китаем то с одной, то с другой чужеземной династией, а также с Сун. Трехсторонняя договоренность оказалась вполне действенной, и как бы ни возмущались сунские конфуцианцы и будущие историки, ее можно рассматривать как пример устойчивой многогосударственной системы. Даже страшная судьба, ожидавшая Ся в 1226–1227 гг., когда она стала мишенью последней и самой кровопролитной кампании Чингисхана, не до конца уничтожила империю. Раскопки Козлова убедительно свидетельствуют о том, что в песках Нинся «Великое государство Белого и Высокого» еще полвека влачило призрачное, глубоко религиозное существование[544].