Исторические летописи настойчиво подчеркивают, что на севере правили империи, в то время как в других местах были просто царства или государства; упорное стремление историков возвысить империю требовало непрерывной династической родословной, способной обосновать легитимность императорской власти. Легитимность власти обычно выражали через Небесный мандат, который, переходя от одной династии к другой, не мог принадлежать сразу двум семьям или приостанавливать свое действие. Претендовать на него могли многие, но обладать Небесным мандатом мог только один. Однако решить, кто именно его достоин, было нелегко. Когда империя Хань в III веке вступила в период Троецарствия (разделившись на Цао-Вэй, Хань (Шу) и Сунь-У), проблему удовлетворительно не решили. Но когда в XI веке историки (Оуян Сю, Сыма Гуан и другие) столкнулись с той же проблемой в отношении Пяти империй / Десяти государств, у них было преимущество. Долговечность и высокое положение империи Сун, при которой они жили, сделали ее бесспорной «законной» обладательницей Небесного мандата, что, в свою очередь, обеспечило надежную точку отсчета, от которой можно было оценивать ее предшественников.
Подобно длинным живописным свиткам, которые вошли в моду при Сун и разворачивались таким образом, что первой перед глазами оказывалась последняя сцена повествования, историки выстраивали обратную перспективу. Сун сменила Позднюю Чжоу – следовательно, Поздняя Чжоу была законной империей; Поздняя Чжоу наследовала Поздней Хань – значит, та тоже была законной; Поздняя Хань сменила Позднюю Цзинь – то же самое; и так далее до Поздней Лян, которая свергла неоспоримо законную империю Тан. Линия законной преемственности повторяла очередность северных Пяти империй. Не важно, что большинство китайцев на самом деле жили под властью других, более устойчивых ветвей власти в Десяти государствах. Империя всегда начиналась с севера, успешные династии почти всегда приходили оттуда, и хроники не допускали иного толкования. Исключение сделали лишь для Мин (1368–1644), управлявшей всей империей с юга и то недолго.
Однако у Оуян Сю оставалась одна небольшая сложность: следуя этой схеме, пришлось бы признать легитимной основанную гнусным мятежником Позднюю Лян. Ее правитель не только подвергал татуировке своих солдат (стигма, унизительная как пытка, поскольку она оставалась с человеком даже в загробной жизни) – он вдобавок убил двух императоров Тан и вообще «представлял собой ужасное зло, которое заслуживает искоренения из истории». Ранние летописи того периода именно так и сделали – искоренили его, то есть фактически сократили Пять империй до четырех. Оуян Сю собирался поступить так же, но передумал. Он уважительно относился к фактам и высоко ставил конфуцианскую практику исправления имен, и в данном случае это значило назвать лопату лопатой. «Открыто признанный порок» должен послужить предупреждением потомкам, считал он, и повысить общую достоверность его летописи[523].
С остальными четырьмя из Пяти империй проблем не возникло. Три из них являлись неханьскими, но в этом не было ничего необычного; всех их основали узурпаторы, но и в этом они не отличались от основателей большинства предыдущих династий. Основателями новых династий были военные губернаторы Тан, и раздробленность вызывало их взаимное соперничество, а не их этническая принадлежность. Чтобы получить власть, любой претендент на трон нуждался в поддержке равных, а значит, ему следовало умиротворить других военных губернаторов обещаниями титулов и земель. Но чтобы править, ему требовалось обуздать своих высокопоставленных и влиятельных союзников и попытаться ослабить их, а это быстро могло окончиться очередным взрывом недовольства. Вырваться из этого порочного круга было трудно; вдобавок войска имели привычку подталкивать своих командиров к престолу. Новой династии предстояло продемонстрировать явное доказательство того, что она унаследовала Небесный мандат, а в те бурные времена это означало расширение своей империи.
Заключив союз с окрепшими киданями, Поздняя Тан (923–936), вторая из Пяти империй, поборола нечестивую Позднюю Лян и удвоила размеры своих владений. Она также ненадолго захватила государство Шу (Сычуань). Еще одна тюркская империя – Поздняя Цзинь (936–946) – добилась гораздо меньших успехов. С самого начала ее правители оказались марионетками киданей и уступили им шестнадцать важных префектур, протянувшихся от современного Пекина до Датуна на севере Шаньси. Кроме того, Поздней Цзинь пришлось признать вождя киданей своим «отцом» и повелителем – так «китайский правитель впервые открыто признал сюзеренитет чужеземной династии»[524]. Небеса немедленно выразили свое негодование чередой стихийных бедствий. В 946–947 гг. кидани открыто заняли Кайфэн. Это положило конец десятилетию жалкого правления Цзинь – и если предположить, что до этого она обладала Небесным мандатом, теперь она явно его лишилась. Поздняя Хань (947–950), также тюркская, вернула Кайфэн и, возможно, отошедшие киданям префектуры. Но через несколько месяцев ее вытеснила Поздняя Чжоу (951–960), пятая из Пяти империй.
Основателем Поздней Чжоу был этнический ханьский китаец, хорошо образованный и во всех отношениях достойный предшественник великой Сун; таким же был его приемный сын и наследник. Как водится, официальные истории утверждают, что оба были отмечены признаками, явно предвещавшими успех. Большая часть Китая к северу от реки Хуайхэ (за исключением северо-востока и шестнадцати утраченных префектур) была снова объединена, а при сыне основателя (Ши-цзун, пр. 954–959) войска Поздней Чжоу вернули две из шестнадцати потерянных префектур и продвинулись на юг до Янцзы. Там одно из самых крупных Десяти государств было вынуждено признать суверенитет Поздней Чжоу. В 955 г. Ши-цзун из Поздней Чжоу почувствовал в себе достаточно сил, чтобы по примеру танского У-цзуна снова разорить окрепшую буддийскую церковь. «Чжунго [то есть Срединное царство Пяти империй] столкнулось с нехваткой наличных денег в то время, – объясняет Оуян Сю, – поэтому было поручено конфисковать все буддийские бронзовые статуи и переплавить их на монеты». Попутно было «уничтожено около 3336 монастырей». Однако сам Ши-цзун отнесся к этому делу довольно легко. По его разумению, Будда не придавал большого значения физическому существованию и принял телесный облик лишь для того, чтобы человечество смогло извлечь пользу из его учения. «Разве, – спрашивал император, – он пожалел бы для нас горстки своих бронзовых статуй?»[525] Эти слова, даже смягченные почтительным изложением и искаженные переводом, показывают, что у императора было чувство юмора.
Великим несчастьем для Поздней Чжоу стала преждевременная смерть Ши-цзуна в возрасте тридцати восьми лет в 959 г. Ему наследовал семилетний сын, но уже через несколько месяцев династии бросил вызов ее самый верный военачальник. Некий Чжао Куанъинь, бесстрашный в бою и искушенный в государственных делах, был тем человеком, который основал следующую династию и стал посмертно известен как сунский Тай-цзу (пр. 960–976). Но в то время он выглядел просто очередным узурпатором. Он был ничуть не знатнее своих соперников, а его перспективы казались такими же зыбкими, как у пяти эфемерных династий, к которым он собирался добавить шестую. И действительно, его узурпация напоминала, вплоть до мелочей, историю восшествия на престол Поздней Чжоу. Он склонил на свою сторону потенциальных соперников, при этом публично объявив себя совершенно недостойным трона. Однако его солдаты и офицеры громко требовали, чтобы он занял трон, а благоприятные знамения решительно указывали на него. Дело окончательно решилось, когда, признавая его превосходные заслуги, мать последнего императора Поздней Чжоу настояла, чтобы ее сын отрекся в его пользу.
При всей предсказуемости этой процедуры она принесла довольно неожиданные результаты. Бросив вызов прецеденту, Тай-цзу, а затем его брат и преемник Тай-цзун (пр. 976–997) не только полностью подавили оппозицию в своей северной империи, но и активно претворяли в жизнь план южных завоеваний, начатых Поздней Чжоу. Одно за другим почти все Десять государств были приведены к покорности, и через тридцать лет империю в основном удалось воссоединить. К чести братьев нужно сказать, что они достигли этого с минимальным применением насилия и попутно успели сделать ряд выдающихся жестов великодушия. Новая династия производила обдуманное впечатление – она обозначала намерения, не провоцируя антагонизм. Правление Сун отличалось поверхностным характером и гораздо большей уравновешенностью, чем правление Тан. Казни и телесные наказания, а также отмщения и чистки устраивали сравнительно редко. Хотя братья-основатели активно вели военные кампании и под их непосредственным командованием находилось около миллиона солдат, они, как позднее их преемники, подчеркнуто придерживались гражданского правления. Вместо того чтобы объявить о введении грандиозного нового порядка, они незаметно манипулировали существующими должностями и обходили бюрократические углы, выстраивая гибкую централизованную систему контроля, способную успешно сопротивляться действию центробежных сил, разрушивших империю Тан. Они занимались мирными искусствами, приближали к себе ученых и окружили императорский титул возвышенной мистикой, которая сдерживала внутренних противников эффективнее, чем угроза карательных экспедиций.
Но в основе всех этих успехов лежал фактор, серьезно омрачивший в глазах потомков ранние достижения Сун, а именно унизительная договоренность с обосновавшимися на северо-востоке киданями. Разумеется, она мало напоминала жалкую капитуляцию Поздней Цзинь (третьей из Пяти империй): «сюзеренитет чужеземной династии» был отклонен, а сыновне-отцовская терминология в отношениях с киданями решительно отвергнута, но только для того, чтобы заменить ее братской терминологией. Претензии киданьского кагана, называвшего себя императором, равным Сун, неохотно признали. Стороны обменивались одинаковыми почестями, а выплаты, которые отправляли кагану, по всем признакам, кроме названия, были данью. Таким образом, Китай при Ранней Сун представлял собой аномалию: остатки империи Тан более или менее воссоединились, но император не обладал суверенной властью.
Киданьская угроза висела словно дамоклов меч над Пятью империями все пять десятилетий их непростого существования. Тех, кто осмеливался бросить вызов, этот меч рубил под корень; тем, кто принимал его как должное, он оставлял шрамы. И в том и в другом случае он забирал немалую часть государственных доходов в виде отступного и дани. Ни одна из Пяти империй не нашла удовлетворительного способа борьбы с присутствием киданей в Хэбэе, и это сыграло не последнюю роль в их недолговечности. Между тем при Абаоцзи (пр. 907–947)[526], харизматическом лидере, чей жизненный путь можно сравнить с путем Чингисхана, кидани расправляли крылья и в других направлениях. Они покорили большую часть Монголии и северных народов за ее пределами, растоптали китаизированное царство Бохай (Парха) на востоке Северной Кореи, подчинили большую часть Маньчжурии и создали гигантскую империю, затмевавшую все остальные империи Восточной Азии, в том числе Чжунго Пяти империй.
Эта киданьская империя известна как Ляо – по имени, принятому преемником Абаоцзи[527]. Ляо называлось одно из государств периода Сражающихся царств, территориально примерно соответствовавшее центральной области государства киданей; свое название оно изначально получило от протекавшей по его территории маньчжурской реки. К китайской культуре кидани Ляо относились неоднозначно. Они, с одной стороны, считали себя выше ее, с другой – признавали, что она им не чужда. Вместо того чтобы распространять законы степей на равнинах и тем более распространять законы равнин в степях, Абаоцзи ввел совершенно новую систему двойного управления. Северная канцелярия управляла клановым обществом кочевых подданных Ляо в соответствии с традиционными степными законами, в то время как южная канцелярия управляла оседлыми поданными империи, главным образом ханьцами, в соответствии с китайской бюрократической практикой. Первое ведомство располагалось в главной столице, в восточной части современной Внутренней Монголии, было организовано по военному образцу и ведало сбором дани и наступательными операциями. Второе, расположенное в современном Пекине, находилось под руководством ханьских гражданских чиновников, которые должны были взимать как можно больше налогов и следить за выполнением трудовых повинностей. Над обоими ведомствами в двойной ипостаси – кагана на севере и императора на юге – стоял правитель Ляо, место которого в кризисные моменты нередко занимали женщины.
Женщины в кочевых обществах, вероятно, имели больше прав и возможностей, чем их оседлые сестры. Набеги и выпас скота надолго отрывали мужчин от очагов, помолвки были менее формальными, а строгому уединению мешали насущные потребности домашней жизни в степи. Но кидани, в отличие от многих покоренных ими народов, были в лучшем случае полукочевниками. На их родине в Маньчжурии не было открытой степи – господствовали лесистые холмы и пригодные для сельского хозяйства поймы, которые ограничивали скотоводство и локализовали сезонный перегон скота. Бесстрашные всадники, они не проводили дни напролет в седле, а ночи в палаточных лагерях. Как и среди их соседей-тангутов в центральной Шэньси, тенденция к матриархальному правлению, по-видимому, была не столько наследием степной жизни, сколько попыткой правящего клана установить регулярную систему престолонаследия. Вместо племенных советов и испытаний силы, с помощью которых традиционно решали вопрос правопреемства в степных конфедерациях, Ляо стремилась навязать систему передачи власти от отца к старшему сыну, чтобы поддержать свой императорский статус и концепцию наследуемого Небесного мандата. Их кочевые подданные нередко ее оспаривали, особенно когда долговечность Ляо оказывалась под вопросом и трон переходил к младшему сыну. Но такие случаи открывали перед действующими и вдовствующими императрицами источник почти неограниченной власти, которую они сохраняли и после того, как император достигал совершеннолетия.
Как раз такая ситуация сложилась в критические годы на рубеже X–XI веков, когда Сун, разделавшись с Десятью государствами юга, переключила внимание на киданьскую империю Ляо, стремясь вернуть себе северо-восток и завершить воссоединение империи. В 979 г. недавно взошедший на престол Тай-цзун захватил часть Шаньси, куда отступила Поздняя Хань (четвертая из Пяти империй), и попутно нанес тяжелое поражение армии Ляо, отправленной на помощь этому заблудившемуся во времени анклаву. Успех воодушевил Тай-цзуна, и вопреки всем предостережениям он двинулся дальше и вторгся на территорию Ляо. Его измученное войско пришло в столицу Ляо (современный Пекин) плохо подготовленным, страдая от нехватки продовольствия. Там его разгромили. Огромное количество добычи и оружия было потеряно. Сам Тай-цзун бежал с поля боя на телеге – самая позорная участь для императора.
Через два года император Ляо умер в результате несчастного случая на охоте. Его сменил одиннадцатилетний Шэн-цзун (пр. 982–1031). Почувствовав возможность отомстить, Тай-цзун снова перешел в наступление. Но он недооценил военные навыки и огромную силу воли киданьской вдовствующей императрицы. В 986 г. государыня Чэнтянь лично вывела на поле боя армию киданей и трижды одержала победу над армиями Сун. Последовало десятилетнее затишье, прерываемое лишь пограничными столкновениями, а затем Тай-цзун умер. Его преемнику Чжэнь-цзуну (пр. 997–1022) мешала не столько молодость, сколько суеверный склад характера, граничивший с робостью. Пришла очередь Ляо нападать.
К 999 г. киданьские армии ежегодно опустошали территорию Сун к северу от Хуанхэ. Хотя Шэн-цзун уже достиг совершеннолетия, его мать продолжала руководить государством, и в 1004 г. снова командовала одной из киданьских армий, которая в ходе полномасштабного вторжения направилась в столицу Сун Кайфэн. Кидани быстро достигли Хуанхэ и остановились ниже Кайфэна в месте под названием Шаньюань. Казалось, решающая битва неизбежна. Но за линией наступления киданей лежали по-прежнему сильные и незахваченные города, а перед ней собиралась огромная армия Сун. У обеих сторон были причины избегать битвы, исход которой был далеко не ясен; обе стороны пользовались услугами ханьских посредников, которым они доверяли. Результатом (крайне редким в отношениях между ханьцами и неханьцами) стал договор с честно оговоренными условиями, не омраченный никакими хитростями, который на следующие сто лет упорядочил отношения Сун и Ляо.
Ляо потребовала уступить ей ряд стратегических территорий, в то время как Сун искала признания своего сюзеренитета. Обеим сторонам пришлось пойти на уступки. Вместо территорий Ляо получала выкуп наличными – ежегодную выплату в размере двухсот тысяч кусков шелка и ста тысяч лян (2,8 т) серебра, а также подарки сопоставимой стоимости по особым случаям (Новый год и день рождения императора Ляо). Сун расценила это как свой триумф: выплаты были сущим пустяком по сравнению с общим доходом империи, к тому же киданям пришлось отдать гораздо меньше, чем с опаской ожидали китайцы, и наверняка меньше, чем потребовалось бы для продолжения военных действий. Но не все разделяли эту точку зрения. Несогласные считали, что выплаты киданьской империи Ляо и аналогичные выплаты Тангутскому государству на северо-западе пробивают огромную брешь в экономике Сун. Однако недавно было высказано предположение, что оборот торговли Сун и Ляо, условия которой определялись мирным договором, намного превышал стоимость выплат, и поскольку кидани использовали полученные средства для того, чтобы покупать экспортные товары Сун, большая часть этих средств так или иначе возвращалась в экономику Сун.
Сохранив за собой территории, Сун определенно потеряла лицо. На двусмысленном дипломатическом языке выплаты киданям были представлены как «военные издержки», однако кидани рассматривали их как дань, и именно данью – поскольку они были невзаимными, продолжительными, и в 1042 г. их сумма существенно увеличилась – они, безусловно, были. Используя терминологию родства, знакомую обеим сторонам, Сун признавали Ляо своими братьями (хотя и младшими братьями); таким образом, вдовствующую императрицу Чэнтянь император Сун должен был называть тетушкой. Вероятно, по аналогии с системой двойного правления Ляо было условлено считать Великое государство киданей Северным двором, а государство Северной Сун – Южным двором. Вместе они якобы составляли в остальном целиком фиктивное имперское образование. То, что целью обеих сторон был мирный раздел, а не конкурентное объединение, ясно из других положений договора. Обе стороны обязались избегать дальнейших боевых действий, а также обозначить и взаимно соблюдать границу. Демаркация была проведена по всей шестисоткилометровой линии границы от самых западных берегов Желтого моря близ современного Тяньцзиня до самых северных районов бассейна Хуанхэ к западу от Датуна. «Создание действительной международной границы в современном смысле слова», столь непохожей на провокационные и неэффективные укрепления «Великой китайской стены», было «беспрецедентным событием в истории Китая»[528].
По сути, Шаньюаньский договор, принятый в 1005 г., заставил с горечью признать, что империя может разделиться и что кидани и другие неханьские правители тоже могут иметь какую-то легитимную генеалогию – своего рода мандат на «все, кроме Поднебесной». Несмотря на то что китайские историки никогда не удостаивали этот неханьский мандат официального признания, он переходил от одного правителя к другому и передавался из одной династии к другой. Его обладатели, хорошо разбиравшиеся в устройстве ханьской государственности, вполне понимали его суть и значение, и если бы их историю писали их собственные летописцы, а не ханьские ученые, в ней наверняка нашел бы отражение переход неханьского мандата от киданей к чжурчжэням, от чжурчжэней к монголам, а от монголов к маньчжурам (Цин), – и к этому времени можно было бы утверждать, что в столкновении мандатов победила отнюдь не Хань.
Если бы кидани и чжурчжэни были кочевыми скотоводами Монголии, а не полуоседлыми народами Маньчжурии, можно было бы поддаться соблазну назвать его Степным мандатом. Можно даже проследить его движение через уйгуров и другие тюркские народы к сяньбэй и сюнну. Но это значило бы пренебречь еще одной важнейшей особенностью гибридных новых империй севера. Хотя они отличались подвижностью, традициями согласования преемственности и воинственной этикой племенных конфедераций старых времен, теперь они могли вдобавок похвастаться учреждениями, достижениями и идеологиями, которые позволяли им создавать такие же сильные и устойчивые государства, как Сун. Так, все они имели или разрабатывали собственную письменность, записывали свои законы и чеканили монету. И большинство придерживалось религиозных практик буддизма – универсального вероучения, в котором можно было найти концепции государственности и источники престижа, не омраченные ханьским конфуцианством.
Поэтому историю Китая после 950 г. полезно рассматривать как двустороннее повествование. Его линии расходятся и сходятся, многократно переплетаясь между собой. Историки Китая традиционно представляют эти контакты как односторонние, в ходе которых неханьские северные правители постепенно перенимали высокие культурные нормы коренных ханьских жителей юга. Но доказательства того, что кидани, чжурчжэни, монголы и маньчжуры прекрасно понимали, какие опасности таит в себе процесс, который с их стороны выглядел ползучей китаизацией, говорят об обратном. Конечно, неханьским правителям, чьи подданные в подавляющем большинстве были ханьцами, приходилось идти на компромиссы и даже на уступки. Но точно так же приходилось искать компромиссы их ханьским помощникам и подчиненным, если они хотели добиться успехов на службе. Если каганы перенимали имперский протокол, то императоры перенимали диктаторские манеры каганов. Бюрократы делали шаг в сторону, военачальники делали шаг вперед. Империя переживала радикальные изменения.