Теоретически правление Тан продолжалось до 907 г.; после этого официальные истории неохотно признают пришествие Поздней Лян. Поздняя Лян (907–923) была творением рук одного из бывших сподвижников вождя повстанцев Хуан Чао. Этот человек, беспощадный тиран, дисциплинировал свои войска, подвергая солдат татуировке (так было легче обнаружить перебежчиков), и казнил всех, кто потерпел поражение или потерял командира в бою. Несмотря на эти убедительные стимулы, Поздняя Лян сумела продержаться всего шестнадцать кровавых лет, после чего ее сверг тюркский военачальник Ли Кэюн, чей отец помог Тан в 860-х гг.

Эта новая империя (923–937), о легитимности которой должно было свидетельствовать то, что император Тан наградил предка его основателя своим личным именем – Ли, также назвала себя Тан и утверждала, что восстанавливает власть Тан. Она возобновила начатую Тан борьбу с северо-восточными царями-губернаторами в Хэбэе и добилась там определенного успеха. Но слишком скоро она уступила место трем сменившим друг друга основателям новых империй, из которых первые два были тюрками[506], и все трое – преемниками царей-губернаторов Хэбэя. Каждый из них принял привычное имперское имя (Цзинь, Хань, Чжоу). Чтобы избежать путаницы, все империи северной группы, правившие после Тан, называются Поздними. Из них складывается последовательность Пяти империй (Поздняя Лян, Поздняя Тан, Поздняя Цзинь, Поздняя Хань, Поздняя Чжоу), которая дала название всему периоду.

Традиционно датируемый 907–960 гг., период Пяти империй закончился, когда последняя из пяти уступила место шестой – воцарившейся на долгое время Сун. Сун удалось воссоединить большую часть империи, и с ее приходом к власти принято соотносить начало новой блестящей эпохи. Но окончательное воссоединение произошло только в 979 г., и до него Сун правила, придерживаясь тех же принципов, что и предыдущие Пять империй. Поэтому правителей Ранней, или Северной, Сун удобнее рассматривать именно в этом контексте – иначе «понимание структуры власти У-дай (“Пяти империй”), а также Сун, будет затруднено»[507].

Но есть еще одна сложность. Поскольку Пять империй выхватывали друг у друга («контролировали» слишком сильно сказано) сравнительно небольшую, хотя и постепенно увеличивающуюся область Северного Китая, принятая периодизация несколько преувеличивает их значение. В других областях происходили не менее важные события. На далеком севере по обе стороны от прежней границы появлялись мощные новые государства: под властью киданей на северо-востоке и тангутов (тибетский народ) на северо-западе; немного позднее эти царства, получившие названия Ляо и Си Ся (Западное Ся), достигли взаимопонимания и превратились в угрозу, предвосхитившую появление чжурчжэней и монголов.

Между тем провинции бывшей империи последовали примеру северо-востока и объявили себя отдельными царствами. Эти соперничающие образования нередко отличались большей устойчивостью, чем владения Пяти империй. Почти все они приняли древние названия. В провинции Сычуань появилось Шу (Раннее, а затем Позднее), в Хунани – Чу, в среднем течении Янцзы – У, и в устье Янцзы – Юэ (позже У-Юэ). Коллективно известные как Десять государств (хотя на самом деле их становилось то больше, то меньше[508]), они мало изучены. Но термин «Десять государств» используют для обозначения периода в целом, и, пожалуй, он создает более точное представление о политической раздробленности того времени, чем сосредоточенные на севере Пять империй.

«История Пяти империй» Оуян Сю, частное сочинение, впоследствии получившее статус официальной истории, изображает эпоху неслыханных предательств и кровопролитий, на фоне которой стремление к единой централизованной империи становится вполне понятным. Раскол на множество суверенных региональных государств обернулся катастрофой. Иностранные вторжения не прекращались, справедливости было не найти. Бедствия росли и ширились, добродетельные люди страдали по вине порочных, на земле воцарилась нищета. «Не следует считать, будто при Пяти империях совсем не было верных людей, – пишет Оуян Сю. – Я нашел троих». «Горестно думать, – жалуется он в другом месте, – что за целых пятьдесят три года в государстве, которым правили пять домов, столь немногие чиновники, имевшие несчастье жить в то время, сохраняли безупречную верность принципам и своему повелителю»[509].

Следуя образцу хроник Сражающихся царств и постханьского периода раздробленности, «История Пяти империй» Оуян Сю уделяет главное внимание событиям на северных равнинах, бесконечно перечисляя скучные наступления и контрнаступления, запутанные интриги и жестокие битвы. Это не слишком познавательное чтение порой становится просто невыносимым: количество новых мест и имен на каждой странице способно посрамить даже телефонный справочник. Несомненно, это действительно была трудная эпоха. И все же нам, как всегда, не следует сбрасывать со счетов обстоятельства создания хроники и убеждения их авторов и редакторов.

Историки, официальные и неофициальные, принадлежали к тому классу ученых бюрократов, чьи статус и средства к существованию зависели от власти императора и устойчивости государства. Их считали украшением империи, и они выполняли пропагандистские задачи. Оуян Сю писал при Сун, когда империя была в основном воссоединена. Его рассказ о Пяти империях довольно мрачен, но отчасти это объясняется тем, что так и задумывалось. Принижая раздробленное прошлое, он возвышал объединенное настоящее. Сам Оуян Сю, охарактеризованный одним из переводчиков его труда как «великан среди великанов в интеллектуальном пространстве XI века», возможно, не опустился бы до заискивания перед императором Сун, но он опирался на материалы, которые собирали люди, осознанно стремившиеся подчеркнуть единственность Сына Неба и неделимость Поднебесной империи. Историографическая традиция неизменно превозносит империю, принижая областное разнообразие.

Это затрудняет ответ на ряд фундаментальных вопросов. Как долго Китай был объединен? В течение какого времени им правили китайцы? Насколько непрерывным является его политическое единство? Ответы зависят от того, что мы понимаем под китайцами и где именно начинается история. Временна́я шкала империи, основанная на традиционных датах правления каждой китайской династии, предполагает, что «политическая целостность китайского населения… существовала почти три четверти всего времени, прошедшего со времен Первого императора Цинь»[510]. Так написано в превосходном «Культурном атласе Китая», хотя, по мнению «Кембриджской истории Китая», политическая целостность занимает не «три четверти», а лишь «около половины» этого времени. Оба издания подразумевают под «китайским населением» ханьские в этническом и культурном отношении народы, то есть исключают из этой группы всех неханьцев, сыгравших заметную роль в истории страны, а также всех тибетцев, уйгуров и другие меньшинства, которых современное правительство тоже считает китайцами. Более того, обе эти оценки заставляют задуматься, почему из общей картины должны быть исключены ранние периоды, такие как эпоха доимператорского государства Чжоу и период Сражающихся царств, более важные для китайской цивилизации, чем греческие и Римская республики для средиземноморской цивилизации. Добавьте их, и период «политической целостности» Китая на фоне отраженной в летописях истории составит не «три четверти / половину», а сократится до одной четверти. Сам Оуян Сю это допускал. Оглядываясь назад с высоты XI века, он находил не слишком много примеров политической целостности.

«С древних времен благое правление было редкой диковинкой, а смута – повсеместным явлением. Государи Трех эпох [Ся, Шан и Чжоу] правили сотни лет, но лишь немногие из них заслуживают внимания. Можно ли ожидать большего от поздних времен, не говоря уже о временах Пяти империй!»[511]

Но приведенные оценки могут оказаться еще более ошибочными. Мы уже отмечали, что официальные истории имеют тенденцию преувеличивать – растягивать во времени – сроки правления избранных династий и приписывать им универсальную власть, когда на самом деле ничего подобного не было. Так, империю Тан, существование которой традиционно соотносят с правлением династии Ли (618–907), вряд ли можно считать политически целостной после того, как Хуан Чао захватил Чанъань в 881 г.; перед этим империя три десятилетия провела в глубоком кризисе, не говоря уже о тяжелейшем ударе, нанесенном ей восстанием Ань Лушаня в 755 г. То же касается последнего столетия Поздней Хань. Добавьте сюда Сун, о которой скоро пойдет речь (и которая за полтора века потеряла половину империи), монгольскую Юань (при которой децентрализованная империя стала «конгломератом областей под управлением сильных местных властей»[512]), маньчжурскую Цин (последнее столетие которой тоже представляло собой плохо замаскированный хаос) и Республику XX века (до 1949 г. раздираемую на части военачальниками и японскими захватчиками), и показатели Китая в области политической интеграции под властью ханьцев или неханьцев станут еще менее впечатляющими. Как и в случае с Великой стеной или Великим каналом, эпизодические монументальные достижения здесь преувеличены и связаны воедино, чтобы создать ложное впечатление почти непрерывной преемственности.

Впрочем, все это вовсе не отрицает преемственности политической культуры. Небесный мандат, абсолютное превосходство Сына Неба, концепция Чжунго (будь то «срединные царства» или «Срединное царство»), соблюдение политической иерархии, основанной на конфуцианской морали, и чувство общего превосходства своей культуры над «варварством» нецивилизованных неханьских народов были признаны повсеместно. Политическое объединение неизменно приветствовали, беспорядки междинастических периодов порицали; по словам Оуян Сю, первое было синонимом хорошего правителя, второе – синонимом смуты. Никаких намеков на то, что могло быть иначе, что империя могла быть бременем, а областная автономия – благом, не найдено ни в одном сохранившемся тексте.

Однако современные историки, особенно некитайские, привыкшие к европейской истории политической раздробленности, ставят эту формулу под сомнение[513]. Они отмечают периодическое возрождение на протяжении всей истории Китая областных образований (Шу, Чу, У и др.), обладавших государственным потенциалом и таких же густонаселенных и самобытных, как любое европейское королевство; они наблюдают за тем, как эти государства каждое по-своему искали способы достижения политического равновесия; они сожалеют о нехватке региональных исторических исследований; и, хотя это совершенно неприемлемо для большинства китайских историков, они интерпретируют фразу «беспорядки междинастических периодов» всего лишь как «пренебрежительное описание многогосударственного порядка»[514]. Централизованное правление они рассматривают как путь к окостенению, а бурные «смутные» времена оценивают как конкурентную динамику, дающую толчок к обновлению общественного устройства, расцвету торговли и всплеску творческой и изобретательской мысли[515].

Действительно, период Сражающихся царств породил «сто философских школ», а период раздробленности создал условия для развития даосизма и великого пришествия буддизма. Период Пяти империй и Десяти государств выглядит слишком коротким и сумбурным для сопоставимых достижений. И все же, если считать, что он покрывает весь период затмения императорской власти между крахом Тан примерно в 850 г. и окончательным триумфом Сун около 980 г., его никак нельзя назвать бесплодным и непримечательным.

Среди архивных сокровищ Дуньхуана, доставшихся Стейну в 1907 г., было найдено множество фрагментов буддийского священного текста под названием «Алмазная сутра». Текст был переведен Кумарадживой около 400 г. и назывался так, потому что обещал тем, кто его постигнет, отсечь все мирские иллюзии, «подобно алмазу». На одном документе – это был полный текст Алмазной сутры, отпечатанный на китайском языке, на семи склеенных в виде свитка листках бумаги (сейчас свиток хранится в Британской библиотеке), – указана китайская дата, эквивалентная 11 мая 868 г. Но вопреки распространенному мнению это, вероятно, не «первая в мире печатная книга». Способ многократно копировать изображения и иероглифы с помощью рельефных блоков, не слишком отличающийся от изготовления отливочных форм для керамических и металлических изделий, был известен в Китае по крайней мере с VIII века. Однако это самый ранний полный печатный текст, снабженный датой. Развитие печати за семь веков до Гутенберга и за одиннадцать веков до первых печатных сочинений на любой из индийских письменностей, несомненно, было самым важным китайским изобретением; в результате в Европе и Индии до сих пор существуют десятки языков и видов письменности, но в Китае только одна. И эта «информационно-технологическая» революция произошла именно в период Пяти империй и Десяти государств. Возможно, появление наборного шрифта также относится к этому периоду, хотя «самый ранний достоверный отчет о его использовании» появился несколько десятилетий спустя, в начале XI века[516].

Это были не просто технические вехи. При Пяти империях появилось первое полное печатное издание конфуцианской классики. Оно насчитывало сто тридцать томов, его создание заняло двадцать один год и завершилось в 953 г. Возможность свободно тиражировать и распространять полное собрание классических сочинений сделала для закрепления конфуцианских ценностей и китайской системы письма больше, чем указы любых императоров и воззвания любых ученых[517]. Честь осуществления первого издания обычно приписывают эксцентричному персонажу по имени Фэн Дао, и можно было бы ожидать, что образованные коллеги будут повторять его имя с благоговением. Однако ничего подобного мы не наблюдаем. В написанной Оуян Сю «Истории Пяти империй» биографии Фэн Дао нет ни среди «Мучеников добродетели», ни среди «Мучеников службы» – она спрятана в разделе «Разное» между историей о туюйхуньском царе, который прыгнул в колодец, и о человеке, который «много хлопотал, но ничего не достиг». Оуян Сю явно не одобрял Фэн Дао.

Дело не в том, что Фэн Дао был «экономным до самоограничения». Долгое время он жил в хижине, вместо матраса спал на соломе и «со спокойным удовлетворением» отдавал все свое жалованье слугам. Попавших в беду барышень, которые встречались ему в бытность первым министром, он селил отдельно до тех пор, пока не удавалось навести справки об их происхождении и незаметно отправить их домой. Он принимал меры против голода, выходил по ночам обрабатывать поля тех, кто пренебрегал этим, и оплакивал смерть своего отца в полном трауре. Он был образцом конфуцианского совершенства во всем – кроме профессиональной карьеры.

Чтобы объяснить свою мысль, Оуян Сю рассказывает случившуюся в тот период историю о женщине по имени Ли. Недавно овдовевшая Ли возвращалась с малолетним сыном и телом мужа обратно в дом своих родителей. Трактирщик отнесся к ней с подозрением: она путешествовала без слуг, – и отказался пустить ее на ночлег. Но она отказалась уйти, и тогда он взял ее за руку, чтобы вывести вон. Для целомудренной благородной дамы это было слишком. Она схватила топор и, издав долгий вопль, «отсекла себе руку». Как она объяснила потом, прикосновение незнакомца обесчестило ее, и поскольку она «не смогла защитить свое целомудрие», она обязана была отсечь руку, чтобы та не оскверняла больше ее тело. Оуян Сю пересказывает эту историю как классический пример конфуцианского благочестия; сам он употребляет термины, которые можно перевести как «целостность» или «забота о своей репутации» – именно этих качеств прискорбно не хватало Фэн Дао, несмотря на всю его образованность. В конфуцианской системе взаимосвязанных отношений министр должен ревностно хранить верность династии, которой он служит, император должен ревностно хранить верность Небесам, а жена должна ревностно хранить верность мужу. Но вместо того, чтобы со стыдом выйти на пенсию после того, как империя его государя потерпела крах (это была тюркская Поздняя Тан, вторая из Пяти империй), Фэн Дао гордился тем, что смог найти себе место при следующей династии, затем следующей, и следующей.

Фактически он служил при всех Пяти империях, кроме первой, а также короткое время у правителя киданей. Несомненно, его великое издательское начинание требовало, чтобы он всеми силами держался за службу. Но с точки зрения Оуян Сю, а также Сыма Гуана, который рассказывает ту же историю в созданном чуть позднее «Цзы-чжи тун-цзянь», Фэн Дао проявил непростительную беспечность. «В мире, омраченном всеобщим разбродом и вторжениями чужеземцев, угрожавших каждой живой душе», Фэн Дао чуть ли не радовался своему вероломству. Он действительно гордился тем, что служил при многих императорах. «Времена всегда представлялись мне удовлетворительными, – писал Фэн Дао в автобиографии. – С возрастом я начал находить удовлетворение внутри себя. Какая радость может быть больше этой?» Почти любая, наверняка фыркнул бы в ответ Оуян Сю. Человек, имевший бесстыдство радоваться чему бы то ни было в эпоху очевидного упадка и разврата, не мог претендовать ни на какую добродетель. Времена отражали достоинство человека, человек отражал, чего стоят времена. Поскольку от погрязшей в беспорядках империи вряд ли можно было ожидать множества добродетельных свершений, об издательском начинании Фэн Дао Оуян Сю упоминает лишь вскользь[518].

Еще одно полное собрание конфуцианской классики было издано десять лет спустя в Чэнду – столице Шу (Сычуань). «Попечитель этого издания хотел, чтобы его продавали за невысокую цену бедным ученым»[519]. В целом танские литературные и художественные традиции в Десяти государствах чувствовали себя лучше, чем при истерзанных войной Пяти империях на севере. В Ханчжоу (столице У-Юэ, а ныне провинции Чжэцзян) и Нанкине (столице Южного Тан) были впервые напечатаны стихи великих мастеров Тан. В Чэнду в 940 г. опубликовали знаменитую антологию лирических стихов – цы, изначально предназначенных для исполнения под музыку. Название сборника – «Среди цветов» – намекает на общество куртизанок. Любовные стихи мечтательной и эротической природы, вероятно, казались Оуян Сю и конфуцианцам следующих поколений типичным продуктом эпохи упадка нравов. Вместо того чтобы превозносить безупречное поведение благородных дам, таких как безрукая вдова Ли, они любовались прелестями пресыщенных блудниц и хмельных красоток. Этот сборник с его «любовными утехами за пологом женских покоев» (как это сформулировала британская исследовательница Энн Биррель) недвусмысленно демонстрировал никчемность его авторов, которые могли бы вместо этого найти работу в бюрократическом аппарате и принести пользу «разобщенной и измученной войной стране»[520].

Примерно в то же время, и тоже в прогрессивной Сычуани, появились первые в истории бумажные деньги: торговцы начали выпускать векселя вместо неудобных связок железных и медных монет. Официально подтвержденная и стандартизированная при Сун, эта практика привела к появлению банкнот. Три года спустя Марко Поло писал о деньгах, «сделанных из коры деревьев» – не совсем точно, но хорошо передав недоверчивое изумление иностранца, столкнувшегося с этим знаменательным изобретением. Увидев превращение древесной массы в общепринятое средство обмена, значение которого намного превосходило его объективную ценность, «можно было заподозрить, что Великий хан [Хубилай]… овладел искусством алхимии, – отмечает Поло. – У него столько денег, что на них он мог бы купить все сокровища мира»[521].

Благодаря этим нововведениям сокровища мира распространялись в Китае свободнее, чем где-либо. В X веке произошла так называемая торговая революция. Чанъань лежал в руинах, его улицы зарастали сорняками, и главной столицей Пяти империй севера иногда служил Лоян, но гораздо чаще расположенный несколько восточнее Кайфэн. Позднее Сун официально назначила Кайфэн столицей, и это закрепило перемещение политической точки опоры империи на восток, из обедневшей и уязвимой долины Вэй к более выгодной со стратегической точки зрения местности, позволявшей противостоять вторжению киданей на северо-востоке. По иронии судьбы этот процесс завершился через три столетия переселением центра империи в бывшую столицу киданей, к тому времени ставшую монгольской метрополией – город Даду, позднее известный как Пекин.

Однако Кайфэн не только позволял контролировать важный узловой пункт между Великим каналом и рекой Хуанхэ, – он имел немалое экономическое значение. Став столицей севера, он вырос в город с населением больше миллиона человек, с соответствующими расходами и доходами. Его слабым местом были наводнения (за следующие 750 лет хроники насчитывают 368 наводнений) – такую цену приходилось платить за размещение речного порта на севере. Наряду с полями и посевами и основанной на них старой системой налогообложения и отработок экономику поддерживали деньги и торговля. Более высокие урожаи зерновых, высокая специализация производства (керамика и железные изделия, изготовление бумаги и книгопечатание), дешевый и эффективный транспорт, крупные свободные рынки и рост популярности финансовых и брокерских услуг сделали торговлю достаточно привлекательной, чтобы отказаться от конфуцианских предрассудков, осуждавших получение прибыли за счет плодов чужого труда. Вокруг рынков и паромных портов вырастали города, местные купцы становились местными магнатами. Соляные и чайные монополии (а также связанная с ними контрабанда) повышали государственные доходы и способствовали накоплению личного богатства.

Урбанизация была особенно заметной вдоль Янцзы и на юге; ветер авантюрных предприятий дул из огромных портовых городов внутрь страны. В X веке оборот морской торговли впервые превысил оборот сухопутной. Корабли местной постройки играли все более заметную роль, китайские суда начали совершать регулярные плавания к материковой части Юго-Восточной Азии, на Малайский архипелаг и, возможно, в Шри-Ланку и Южную Индию. Местные предприниматели вкладывали деньги в торговлю, спровоцировав своего рода коммерческую лихорадку (такая же в XIII веке захватила итальянские портовые города, а позднее Лиссабон и Лондон). Пройдя через устья рек и якорные стоянки от Янчжоу до Гуанчжоу, она распространялась по рекам и каналам. Прибрежные торговые зоны Китая, пока еще неофициальные, не были изобретены в XIX веке иностранцами и тем более в конце XX века коммунистами. Не должен удивлять и выход государства на свободный рынок вопреки установкам традиционной идеологии.

Неизвестно, насколько способствовала этим событиям политическая раздробленность X века, однако войны и беспорядки, о которых сообщал Оуян Сю, однозначно спровоцировали новую волну переселения на юг. Но в этот период мы не находим никаких признаков общего снижения численности населения, как это было в период раздробленности III–VI столетий. Наоборот, в середине VIII века общая численность населения составила около 60 миллионов человек, из которых 60 % проживали в бассейне Хуанхэ. К концу X века цифра приблизилась к 100 миллионам[522], из которых менее 40 % проживали в бассейне Хуанхэ – более 60 % теперь обитали в бассейне Янцзы и на юге. Ускоренное территориальными потерями на севере, перемещение на плодородный юг окончательно склонило в другую сторону чаши демографических весов. В период Пяти империй и Десяти государств китайцы выращивали больше риса, чем проса и пшеницы, их зимы были теплее, а лета влажнее, знакомство со степями Внутренней Азии оказалось мимолетным, и они жили не при бурных Пяти империях, а в богатых, но полузабытых историками Десяти государствах.